Из дикого леса дикая тварь (СИ), стр. 26

Да, Саратов гораздо крупнее, и исторических зданий тут побольше, но вот эти вайбы девяностых — ими фонило все вокруг. Ни одного смартфона! Кто-то разговаривал по сотовому — но это был кнопочный аппарат с крохотным экранчиком! Даже бабуся мимо прошла с авоськой, даром, что явно гномско-кхазадского происхождения. В авоське позвякивали пустые стеклянные банки.

Сверкал стеклышками асфальт тротуара, катился дед в кепке на велосипеде, ворчала какая-то псина, обнюхивая мусорку:

— Сплошная химия, ничего натурального, нормальной собаке и сожрать нечего…

— Ты чего? — спросил Гера. — Завис? Я тебе о чем толкую: скоро эшелонами поедут эти самые тройки следом за нами, соображаешь? И доносчики — тоже. У них это — головокружение от успехов и перехлесты на местах. Радуются — вон, как государев указ выполняют ретиво, и премии им хорошие капают! Они периодически забывают, что нами правит сильнейший менталист в мире и в команде у него — несколько сотен мозгокрутов из Рюриковичей. Эти точно разберутся… Всегда разбираются. И чинуш, и силовиков, кто зарвался, — вот так же полными вагонами, с золотыми погонами — на Восток, Север и Юг, вперед и с песней. На том стоит Русская Земля — царь хороший, бояре плохие! А-ха-ха-ха!

— Да уж… — я не нашелся, что и сказать. — А ты сам-то себя виновным считаешь? Ну… за дело тебя — в ссылку?

— Меня-то? — Боевой маг на ходу потянулся и хрустнул суставами. — За дело! Я за царевича Василия всегда стоял, он — деловой человек и в экономике понимает! А сосед мой — Ждан Манкевич, он из «диминых» был. Майор отставной, в голове — одна извилина. Мы с ним в Паричах, в кабаке под названием «Париж» сцепились так, что от кабака одно название осталось! Он-то пустоцвет-огневик, все меня поджарить норовил, а я ему скамьей поперек рожи перее… Ударил! Ну, короче, ни кабака, ни рожи у Манкевича, ни перспектив — у меня. А нехрен Василия Иоанновича хаять! Но кабак-то земский! Вот и получилось… Членовредительство, магия в земщине, погром и поджог… И ссылка — с компенсацией ущерба. Кабак-то отстроят и зубы Манкевичу вставят, и нос — тоже. Но я еще поквитаюсь. Видит Бог — поквитаюсь!

На нас стали оборачиваться, так что Гера примолк. Да и кафе было рядом: надпись «Арлекин» — огромные красные буквы — не давали возможности ошибиться.

— О! Легендарное мороженое! — обрадовался мой собеседник. — Пойдем скорей!

И мы вошли и поели мороженого — из металлических креманок. С орешками, шоколадными сиропом и вафельками. Интересное место: оформлено все в духе ретро-цирка — флажки, афиши, дудки всякие. И официанты у них профессиональные: посудой жонглируют, как настоящие циркачи. Да и бармен фактурный — эдакий клоун с глазами убийцы…

В общем, мне все понравилось, хотя зачем именно сюда пошли и что там Гере Шатиле было нужно — не знаю. Но с барменом он долго трепался и, кажется, на повышенных тонах.

Я просто сидел, кайфовал от мороженого, вспоминал самый приятный в своей жизни переезд от станции Борисоглебск до станции Саратов, думал о сумасбродной девушке Аделаиде и пытался понять — зачем я вообще здесь, в этом новом мире. Так что Герины мутки прошли как-то мимо меня, боком.

— Какие-то проблемы? — спросил я, когда мы возвращались.

— У нас с тобой? Никаких! — заверил меня боевой маг.

так посмотришь — вроде и милые ребята, а по факту в черепушках у обоих так насрато, что Эру помилуй нас и спаси)))

для постоянных обитателей Тверди не составит труда понять, зачем именно поперся Гера в «Арлекин»))

12. ЮНОНА И АВОСЬ

— Ты меня на рассвете разбудишь,

Провожать необутая выйдешь… — пел я, пребывая в прекрасном настроении духа и сбривая перед зеркалом в туалете то недоразумение, что у эльфов-галадрим растет вместо бороды.

Поросль на морде лица выглядела совсем несерьезно, примерно как у якутов, чукчей или североамериканских индейцев. Потому мои соплеменники ничего и не отращивали. Это было с одной стороны обидно — на Земле я носил бороду, а с другой — как бы и пофиг. Здешний Мордуин, то есть я — красавчик, кроме шуток. Не слащавый и как будто отфотошопленный наживо авалонский эльдар (я на их фоточки в журналах насмотрелся, что на мужчин, что на женщин), а, скорее, как благородный индеец, только истинный ариец.

Борода — она для чего хороша? Чтобы всяческое несовершенство мужицкой физиономии скрывать, придавать ей вид суровый и воинственный. Суровые и воинственные эльфы тут имелись, кстати, и тоже бород не носили…

Сибирские лаэгрим, мои брюнетистые смуглые кузены с Байкала. Я про них тоже насмотрелся и сильно радовался, что через Ород-Рав — их исконные земли — наш поезд не проезжает. Потому что опыт Мордуина как эльфийского стрелка-добровольца просто орал: ну их нафиг, этих лаэгрим. Пусть вон с уруками лучше в десны целуются, как их распрекрасная Лесная Владычица — та еще оторва, как я понял. Эссириэ Ронья, супруга Бабая Сархана, князя Хтонического, — удивительная женщина.

Ага, по местным меркам — жуткий мезальянс. Урук и эльфийка — не пара, однозначно. Но эти двое друг друга стоили…

Сбривая опасной бритвой поросль с подбородка, я снова промурлыкал:

— Ты меня никогда не забудешь,

Ты меня никогда не увидишь…

Хлопнула дверь тамбура, и в санузел заглянул Синицын — я не закрывался, чтобы слушать, что происходит в вагоне.

— Вы чего такой довольный, Темнорецкий? — поинтересовался он, одновременно с этим свайпая что-то в ультрасовременном планшете, который таскал с собой постоянно. — Скоро к Орску подъезжаем, последняя возможность прогуляться. Хотя вам там высовываться и не очень рекомендуется.

— Сколько вводных сразу… — Я сполоснул бритву под краном. — Итак… Довольный я потому, что Резанов к Кончите вернулся, и поженились они, в целом, в пределах нормы — ей девятнадцать на тот момент стукнуло, ему — за сорок. Учитывая, что он — маг-погодник не из последних был, наверняка в этом возрасте выглядел молодцом…

— К какой еще Кончите? И которого из Резановых вы имеете в виду? — глянул на меня «осиновый» с сомнением.

— Ну так Николай Павлович же. Первый князь Алеутский! — пояснил я. — А Кончита — Мария Консепсьон Аргуэльо, дочь коменданта Йерба-Буэно арагонского идальго дона Хосе Дарио Аргуэльо.

— А! — он перехватил планшет подмышку. — Изучаете историю будущего места проживания? Похвально, похвально… А я говорю: Орск на носу, там повнимательнее будьте, повнимательнее…

— А что не так с Орском? — удивился я.

— В Орске — орки! — сообщил он.

— А… Так они вроде везде… — немного не понял я.

— Ну мое дело предупредить. Формально Орск — земщина, так что магию свою в узде держите, — погрозил пальцем Синицын.

— Уж как-нибудь подержу… В узде.

Он ушел, а я продолжил бриться, напевая:

— Не мигают, слезятся от ветра

Безнадежные карие вишни…

Возвращаться — плохая примета

Я тебя никогда не увижу…

Никогда я не был особенно сентиментальным, я лет с шести вообще не плакал, там, на Земле. Но вот от этой песни в исполнении Николая Караченцова и Елены Шаниной меня просто размотало в пятнадцать лет. Я тогда после девятого класса сбежал из школы — поступил в Гомельский машиностроительный колледж на спасателя-пожарного. Мне хотелось быть крутым, да.

Но в Болотных Ялинах у меня осталась первая любовь — Надя, Надейка Светилович. Такая приятная девочка, что просто ужас один — пшеничные косички, голубые глазки, ножки загорелые — пропасть можно. Из хорошей семьи: ее отец имел бизнес — раскрученную агроусадьбу, к ним всякие зажиточные ребята из Речицы, Жлобина, Светлогорска и Гомеля приезжали отдыхать.

Так-то мы с Надейкой по детству и под лед вместе проваливались, и пчелами были покусаны, и даже целовались — на мой день рождения, когда мне пятнадцать стукнуло. Но в целом — в целом мне ничего не светило, она поступила в Речицкий лицей и стала жить в городе у тети, а я от злости в колледж поступать отправился — на «героическую» специальность, потому что ловить мне в нашей деревне было решительно нечего. И вот ехал я на маршрутке в Гомель нормативы по физо сдавать, а там на экранчике автомобильного телевизора мюзикл шел, из восьмидесятых. Изображение — говно, а песня — восторг.