Из дикого леса дикая тварь (СИ), стр. 23

С фертильностью все обстояло тоже не как у людей. Цикл у эльфиек-галадрим длился не месяц, а год! ПМС длиной в два месяца? Это же сбрендить можно! А у мужиков вроде как качество сперматозоидов после пятидесяти сильно падало. То есть для того, чтобы у взрослого эльфа и эльфийки дитё получилось — это прям постараться нужно было. Многократно, так сказать. Да и вообще: как я понял, у эльфов секс на пьедестале жизненных приоритетов даже в тройку лидеров не входил. Их больше гармония интересовала, баланс в жизни и красота вокруг. Отсюда и отсутствие взрывного роста остроухого населения…

Галадрим были кем-то вроде эпикурейцев, только не в похабном смысле этого слова, а в исконном. Им нравился уют, неспешная беседа, природная эстетика, тихие мелодии и изящные изделия. Их любовь была не громкой и страстной, а тихой и бережной.

Конечно, обобщать — дело такое, не очень охеренное. Как очень сложно вывести общий характер человечества или, скажем, отдельно взятого народа, русских там, евреев или индейцев-арауканов, так и подводить одну базу под всех галадрим — тупое занятие. Но в целом картина вырисовывалась примерно такая, да.

Мордуин, как и я, по меркам своего народа был парнем неуживчивым и резким. Вон, даже в Бригаду Эльфийских Добровольцев записался, баламут. И после того, как в одном из боев свою подругу потерял, такую же бедовую, так ни с кем больше и не сошелся.

Меня осенило: он инициировался первый раз именно после ее смерти. Так сильно хотел излечить любимую, что в нем проснулся родовой дар. Но не вышло. Других излечил, а подругу спасти не смог: маг жизни — это не некромант, мертвых он поднимать не умеет. Да и нужен ли эльфу труп невесты? Конечно, нет…

И впал наш Феанорович в эту самую эльфийскую меланхолию, которая могла лет десять продолжаться запросто.

Серьезное заболевание, между прочим. Его в земщине и сервитутах мощными антидепрессантами лечат, а в лесу — медитацией и тяжким трудом. Вот он и трудился — лесничим. И топором помахать был не дурак, особенно после буреломов, когда лесу помощь требовалась… Потом накосячил пару раз, угробил своей магией что-то или кого-то — и ушел.

— Мой пацан! — признал я и сел на полке. — Мы с тобой одной крови, ты и я, слышишь? Если в тебе сил жить не осталось — то во мне их с избытком. Я проживу эту жизнь так, что Тверди этой икаться будет! Проживу за тебя и за себя, понял?

— Hantale! — услышал я где-то внутри своего собственного сознания.

Кто-то сказал мне «спасибо» на эльфийском. Может, Мордуин?

— Хантале! О-о! — запел я чудесным баритоническим тенором. И тут же переключился на жеваный итальянский: — Кантаре! О-о-о-о! Нель блу, дипинто де блу! Тарьярям-парарам-ля-лю!

В дверь постучали, я заткнулся и крикнул:

— Войдите!

Подумал, что будут ругаться и приготовился к словесной перепалке. Дверь открыл тот чернявый семьянин, который ехал в соседнем купе с женой и дочками.

— Здрасьте! Суилад то есть… — улыбнулся он. — Вы классно поете!

— А… — Я, честно говоря, прям не ожидал такого захода.

— А у меня — дочки. Сашка просит: «Папа, а попроси дядю эльфа спеть». А Катька говорит: «У тебя гитара! Ты сыграешь, он споет…» Жена, правда, намекнула, что не стоит вам докучать, но…

Сказать, что я растерялся — это ничего не сказать.

Мужчина походил то ли на пирата, то ли — на Робинзона Крузо: черная шевелюра, небритое, уставшее, улыбчивое лицо, крупный нос, жилистые предплечья и рабочие ладони с чистыми, неровно обстриженными ногтями. Пахло от него железом, костром и яблоками. И улыбался попутчик открыто, смотрел прямо в глаза.

— Меня Женя зовут, — протянул руку он.

— А меня — Стах. — Я ответил на рукопожатие. — Пойдемте петь, раз девочки просят.

— А вы «Любимый город» знаете? — спросил он, когда мы вышли из вагона. — Анька моя очень песни Тиля Бернеса любит…

— Какого-какого Бернеса? — сильно удивился я.

— Тиля! Вы что — не слышали?

Тиль Бернес? «Любимый город»? Я знал Марка Бернеса, который эту прекрасную песню спел первым. И знал Тиля Линдеманна, который тоже пел эту песню — гораздо позже и со своим особым шармом. И Мелькор меня побери, если этот Тиль Бернес не был попаданцем, таким же, как и я!

— Любимый город в синей дымке тает!

Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд! — пропел я, входя в соседнее купе.

— Женя! Ты его все-таки уговорил! — Жена у него была настоящей красавицей, соседу можно было только позавидовать.

— Ва-а-ау, настоящий э-э-эльф! — запищали девчонки поменьше, тоже — очень симпатичные.

От них печеньками пахло и речным песком, разогретым на солнце. И я понял, что до Борисоглебска доеду просто отлично. В конце концов, иногда люди — не такое уж и говно на блюде. Бывают и приятные исключения.

Из репертуара здешнего Тиля Бернеса я вполне себе исполнил «Катюшу» и «Забота наша такая» — он точно был попаданцем. А потом взял гитару у Жени и добавил «Песенку друзей» из «Бременских музыкантов» и «Чунга-чангу».

В общем — хорошо посидели, но и злоупотреблять гостеприимством я не стал. Эта приятная семья выходила в Борисоглебске, так что им нужно было собираться. В коридоре Женя спросил:

— А куда вас?

— На Аляску, — признался я. — Так-то я ссыльный…

— Эхма, многих зацепило… — Мы понимающе переглянулись, и я ушел в свое купе — мучить каланхоэ.

Да так и просидел до самого Борисоглебска — гробил одни листики и оживлял другие. КПД получался — процентов пятьдесят. Забери жизнь у двух листочков и прорасти корешки у одного. А вот чтобы не угробить — этого не получалось. Целое живое растение мигом высыхало, стоило мне только зачерпнуть у него жизненной энергии. Делать это порционно не получалось, точечно воздействовать на растущие из каланхоэ, не оторванные, ветви и листики — тоже.

И работать разлитой вокруг маной я пробовал — ничего не получалось, она расползалась под моими пальцами, как кисель. Жизненная энергия — вот что было моим инструментом, и пользоваться я им толком не умел. Мог копать, мог не копать — и всё. И это было обидно.

Так обидно, что я даже в Борисоглебске на перрон не вышел погулять, только окно открыл, чтобы проветривать.

— … с велосипедом! — услышал я досадливый возглас проводника.

— Он раскладной! Сложу — и всё поместится! — звучал девичий голос. — Нет такого правила, чтобы с велосипедом не пускать!

— Складывайте…

Я снова уставился на каланхоэ. У меня осталось два живых кустика, так что я решил посадить в освободившиеся горшки пару листочков с корнями — дорога до Аляски длинная, времени для экспериментов хватит. Питьевую воду на полив тратить было жаль, так что я пошел в туалет — не тот, что ближе к проводникам, а с другой стороны вагона. Он не закрывался на остановках, был оборудован вакуумной системой.

За моей спиной слышалась какая-то суета: похоже, пассажирка втаскивала свой велосипед в купейный вагон.

И вдруг я вспомнил: Синицын говорил, что в Борисоглебске ко мне кто-то подсядет! Не очень охеренно получилось: кончилась моя спокойная жизнь и мои эксперименты! Я тяжко вздохнул, но дело свое не бросил — набрал-таки водички из-под крана в бутылку и пошел обратно. Каланхоэ само себя не польет!

Дверь в купе была приоткрыта, и там слышалась возня. Я заглянул внутрь и увидел красивую женскую попу, обтянутую рваными джинсами, и стройную спину, которая изящно изогнулась. Обладательница всего этого великолепия запихивала в пространство под столом и двумя сиденьями хитро сложенный велосипед.

На незнакомке, кроме открытой майки и джинсов, была еще розовая бандана, удерживающая копну каштановых волос. Почему-то эта косынка и ее цвет напрягли меня сильнее всего.

— А-хм! — подал голос я. — Доброго вечера. Я еду в этом купе.

— А я еду с тобой! — распрямилась Аделаида Потоцкая.

— Зараза! — сказал я, осматривая сумасбродную мадмуазель.

— Вот — рваные джинсы, вот — велосипед! — заявила она, нахально глядя мне прямо в глаза, и шагнула в мою сторону.