Из дикого леса дикая тварь (СИ), стр. 17

— Прорыв хтони. Две семьи местных аристоткратов кое-что не поделили, — расплывчато пояснил поручик. — Одни — «Димины», другие — «Васины», сами понимаете… Никак не успокоятся! Площадное заклинание вышло из-под контроля, пострадало много людей — получился прорыв. Благо, есть и среди дворян адекватные — собрались, закрыли, а там и мы подтянулись, тварей покрошили… Какие-то замечания, предложения будут?

Он вздохнул, явно мечтая, чтобы никаких пожеланий и предложений не было. А я подумал, что «Димины» и «Васины» — это наверняка партии царевичей Дмитрия и Василия. Но спросил совсем про другое:

— С крыши бы трупики поснимать! А то завоняют… И вот еще: казан бы для наших орков организовать, а? Они какой-то традиционный суп сварить хотят, если можно — вне вагона чтобы? Тащат в рот что попало, ей-Эру, совсем как дети! И вонища, опять же. Поспособствуйте с посудой, поручик?

— Непробиваемые! — покачал головой поручик. — У меня два десятка снага служат — с одной стороны, цены нет таким солдатам: выносливые, исполнительные, агрессивные! С другой — то в казарме насрут, то сапоги сожрут, то всю воду из бачков выпьют… Если толковых сержантов на них нет — всё, кранты подразделению. А если есть — нормально, получше иных людей пополнение. Ладно, узнаю, что у нас там по котлам… Часа четыре еще стоять точно будете тут, а потом — в Воронеж, состав переформируют. Вы за орками своими проследите?

— Вот этого обещать не могу…

— Приставлю к вам трех автоматчиков, — кивнул поручик, развернулся и пошел вдоль состава по насыпи, хрупая ботинками по гравию.– Ефрейтор Кердыбаев! Возьми двоих — и вон к тому вагону! Выйти наружу ссыльным можно, убегать — нельзя, усек? Если кто-то попробует удалиться от состава дальше чем на десять метров, — что ж, у вас будет трудная мишень. Разрешаю стрелять на поражение.

— Так точно, господин поручик! — откликнулся смуглый и скуластый Кердыбаев.

Сурово тут у них всё, однако! Но мне десяти метров было вполне достаточно. Я спрыгнул вниз, сделал шаг в сторону от насыпи, присел на корточки, коснулся зеленой травы и почувствовал, как потекли ко мне тоненькие струйки жизненной силы. И одновременно с этим — густой растительный ковер, которым поросла насыпь, стал сохнуть и желтеть прямо на глазах! Более того — жирный воронежский чернозем посерел, превратился в мертвую пыль, непригодную для растений, червячков и жучков, которые, похоже, тоже массово сдохли, чтобы один не очень охеренный маг-попаданец почувствовал себя лучше.

Хорошо, что ночь еще не отступила окончательно и, кроме меня, никто не видел, как разрастается во все стороны мертвая проплешина. Отдернув руку, я запрыгнул обратно в вагон, сел в дверях и свесил ноги.

Я — не маг. Я — ходячая экологическая катастрофа, получается.

8. ВОРОНЕЖ

Поток воздуха лупил прямо в открытую дверь вагона, я ловил ветер грудью, смотрел на великанский, огромный, ошеломительный, бурный Дон и орал неожиданно приятным баритоническим тенором:

— Грянули ча-а-а-ада тихого До-о-она,

Мир изумился, враг задрожал!

Песня была откуда-то из детства, ее крутил еще на кассетном магнитофоне наш сосед — дядя Коля, церковный староста. Будучи чистокровным белорусом, он здорово повернулся на казацкой теме, учился фланкировке, швырял топоры и пытался на базе школы создать что-то вроде скаутского отряда с казацким уклоном.

Казацкая тема мне не очень зашла, а вот ходить в походы и топоры метать я прям полюбил. И песни у него крутились годные, и пел он их здорово. С душой. Особенно после того, как пост кончится и дядя Коля как следует разговеется… Тогда у него душа сначала разворачивалась, а потом сворачивалась — дней пять или семь.

— Где ни посмотришь — пики мелькают,

Граду подобно, стрелы шумят… — ей-Эру, я наслаждался своим голосом!

Баритонический тенор, почти как у Муслима Магомаева, — это ж просто счастье какое-то. Мне всегда хотелось петь, и слух имелся — но голосовые связки были ни к черту, я мог только помычать что-то под гитару или наговорить речитативом — и это максимум. А тут — вот такая вот роскошь. Хорошо быть эльфом, а?

А потом я вспомнил, почему дверь в вагон открыта, и снова запел, чтобы отвлечься от дурных мыслей. И плевать, что куплеты местами перепутал, зато петь, пересекая Дон, песню про донцов-молодцов — очень эпично!

— Все запылало мщеньем-войною —

Мщеньем-войною против врагов… — разливался соловьем я.

Проблема была в том, что после того как орки обожрались хтонятины, у нас в вагоне воцарилась очень нездоровая атмосфера. Если называть вещи своими именами — снага очень охеренно пердели. Это было просто невозможно, клянусь!

Чертова чувствительность к запахам меня убивала. Я даже подумывал купить себе респиратор в Воронеже или какие-нибудь ультрамодные фильтры для носа, благо — там нас обещали сводить в магазин, кафе, баню и вообще — погулять. И выдать наши вещи! И денег дать!

А еще выяснилось, что у меня и без подъемных имелись деньги. Я зарплату получал, как бы, до этого, а тратить в Болотных Ялинах особенно некуда, вот и копилась она несколько лет на счету. Счета, банки, электронные деньги и все такое прочее тут имелось.

Когда Шиховец сверял списочный состав ссыльных с выжившими, он зачитывал выжимки из личных дел. Оказалось, что я работал лесничим. Официально, как глава клана! Ялинское опытное лесничество ГОЛХУ «Речицкий земский лесхоз». ГОЛХУ — это Государево опытное лесохозяйственное учреждение.

Опытное — это потому, что по эльфийской методике вели дела, а не по человеческой. Никаких сплошных рубок, противопожарных просек и лесных культур стройными рядами.

Тут я мог судить компетентно: сучкоруб, конечно, не лесничий, но тоже — в теме!

А целый лесничий — это потому, что глава клана. Остальные мужчины у нас числились мастерами леса, лесниками, лесоводами, охотоведами… За это мы поставляли в это самое ГОЛХУ всякие-разные лесные ништяки — от грибов-ягод, березового сока, меда и смолы-живицы до лекарственных трав и древесины.

Но не так, чтоб делянки на распил выдавать, а с индивидуальным подходом: например, у нас в Березине имелись ямы с мореным дубом. Драгоценная, между прочим, вещь!

Ну, или там, если бурелом случайный происходил или сильно вредный короед какой-нибудь лес портил и санитарные рубки были просто необходимы — тогда уж от эльфов шли пиломатериалы самого высокого качества и с минимальными отходами. Даже древесная пыль пускалась на брикеты для отопления. Если уж гибнет дерево — то мы к нему со всем уважением!

Это было действительно прикольно — вспоминать то, что никогда в жизни не переживал. Жизнь Мордуина мне представлялась чем-то вроде очень реалистичного сна, когда прекрасно понимаешь, что ничего этого с тобой в действительности не происходило, но вспоминаешь и прокручиваешь в голове образы и переживания ясно и четко.

— Славу и кости — все положили,

Все положили в русской земле! — допел я.

И подумал, что наши орки кости повыбрасывали в парашу — точнее гравитационный туалет, как его правильно зовут на железнодорожном жаргоне.

Перья тоже туда же полетели, кстати, и прочий мусор. Нехорошо! И я этот момент упустил. Насорили на железнодорожных путях хтоническими отбросами. Нужно будет им строгий выговор сделать… А с другой стороны — после Воронежа поеду в цивильных условиях, плевал я на этих орков. Я что им — воспитательница, на путь истинный наставлять? Если Клаус их в артель не уговорит вступить — пусть хоть на головы друг другу срут, мне какое дело?

Но вдруг жить и работать нам с ними еще предстоит? Тогда, конечно, другой вопрос…

Ветер развевал мои волосы, эльфийские глаза с необыкновенной точностью фиксировали прекрасный южный город на горизонте, буйную зелень, стаю птиц в небе, прогулочное судно на водной глади… Жизнь была прекрасна, несмотря на вонищу в вагоне.