Бедная овечка (СИ), стр. 13

На похоронах Аля не плакала. Она стояла у двух свежих могил и думала:

«Вы научили меня главному. Ждать и побеждать».

Входная дверь открылась внезапно.

Аля услышала Сашин голос и его шаги, когда он уже был в прихожей.

Чёрт! Неужели всё так быстро закончилось? Или это она засиделась?

Ноги и правда затекли. Но Аля двигалась с молниеносной скоростью: убрала шкатулку на полку, задвинула коробки, выскользнула из гардеробной. Метнулась к кровати, натянула одеяло до подбородка, закрыла глаза. Дыхание — ровное, медленное, спящее.

Дверь спальни приоткрылась, и полоска света из коридора легла ей на лицо. Аля не шевельнулась.

Саша стоял на пороге. Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, долгий, незнакомый, — она стала замечать его в последнюю неделю. Обычно он входил тихо, ложился рядом, иногда целовал в макушку. Сегодня — стоял и смотрел. Словно пытался что-то разглядеть.

Потом всё же вошёл. Сел на край кровати. Она слышала, как он снимает часы — щелчок застёжки, — кладёт их на тумбочку. Как расстёгивает рубашку. Как вздыхает — глубоко, сдавленно, как человек, который несёт неподъёмный груз.

Он лёг рядом. Не обнял. Не поцеловал. Просто лежал на спине, глядя в потолок.

Аля приоткрыла глаза на миллиметр. Сквозь ресницы увидела его профиль в темноте: прямой нос, упрямый подбородок, хмурая складка между бровей, которой раньше не было. Он словно постарел за последний год. Или она просто раньше не замечала?

Он повернул голову. Она тут же сомкнула веки.

— Аль, — прошептал он, — ты спишь?

Она не ответила. Дышала ровно. Спит.

Он отвернулся. Достал телефон. Свет экрана заплясал на потолке. Что-то читал. Или писал. Потом положил телефон экраном вниз.

Аля лежала в темноте и думала.

Он отстранён. Последние дни — особенно. Это была не обычная усталость. Он смотрел на неё, но не видел. Или, наоборот, видел слишком много?

Что, если Аркадий не блефовал? Не пытался её запугать? Что, если Саша и правда собирается уйти к этой Насте?

Сердце бешено заколотилось, рискуя её выдать, но Алиенора не шелохнулась.

Настя. Чёртова Настя. Неужели он что-то к ней почувствовал?

Неважно. Настя — управляемая переменная. Аля знала, как с ней поступить, когда придёт время.

Но сначала — Аркадий.

Аркадий был переменной неуправляемой. Он хотел того, чего она не могла ему дать, и угрожал тем, чего она не могла допустить.

Аля лежала в темноте рядом с мужем, который тоже не спал, и составляла план.

Спокойно, методично, шаг за шагом. Как учила бабушка. Как поступала Алиенора.

Королевы не паникуют. Королевы — действуют.

37

Настя не спала всю ночь.

Фотографии с телефона — размытые, зернистые — светились на экране ноутбука, увеличенные до предела. Аля. Аркадий. Ресторан. Два человека, которые не должны были знать друг друга, — стояли рядом, и между ними было что-то, что Настя не могла назвать, но чувствовала. Не роман. Не дружба. Что-то деловое. Что-то холодное.

К четырём утра она выпила три чашки кофе и составила хронологию.

Восемь месяцев назад: Аркадий вызывает её в кабинет. Даёт задание — сблизиться с Сашей. Обещает повышение.

Вопрос: откуда Аркадий знал, что Саша уязвим? Что его брак — пустая оболочка? Что он одинок, несчастен и готов к роману?

Ответ: от Али. Кто ещё мог знать это лучше жены?

Вопрос: зачем жене подкладывать мужу любовницу?

Ответ: …

Вот тут Настя буксовала. Логика ломалась. Если Аля хотела развода — зачем такие сложности? Подай заявление и уходи. Если хотела компромат — зачем? Брачного договора, насколько Настя знала, не было. Если хотела контроль — какой контроль даёт любовница мужа?

Только если…

Настя откинулась на стуле. Мысль оформилась — чёткая, страшная, как диагноз.

Только если Аля не хотела его отпускать. Если вся конструкция — болезнь, слабость, жалость — была клеткой. И любовница была частью этой клетки. Ещё одна цепь. Ещё один слой вины. Саша изменяет больной жене — и теперь он не просто муж, он предатель. Он никогда не сможет уйти, потому что уйти — значит бросить больную женщину, которой он изменял. Общество не простит. Он сам себе не простит.

Идеальная ловушка.

Настя закрыла ноутбук. Руки дрожали — не от кофе. От понимания.

Она была инструментом. Не Аркадия — Али. Её наняли не для того, чтобы Саша «отвлёкся». Её наняли, чтобы он увяз. Глубже, безнадёжнее, навсегда.

И она, Настя, — влюбилась. По-настоящему. В мужчину, которого ей подсунули, как наживку рыбе. Только наживкой была она.

Утром она позвонила Саше.

Он не взял трубку. Она позвонила ещё раз. И ещё. На четвёртый раз он ответил — голос сухой, чужой.

— Настя, я просил дать мне время.

— Я знаю. Но это важно. Это не про нас. Это про тебя. Про твою жену.

Пауза.

— Что про мою жену?

— Не по телефону. Пожалуйста. В нашей кофейне. Через час.

Он молчал так долго, что она решила — повесит трубку. Потом:

— Хорошо.

38

Кофейня на набережной. Тот же столик, те же деревянные стулья, то же меню мелом на доске. Только всё изменилось.

Но главное, что Саша пришёл.

Он сел напротив. Не заказал кофе. Даже не взял меню. Он смотрел на Настю — и в его глазах было то, чего она боялась больше всего: недоверие. Не злость, не обида. Как будто она была книгой на чужом языке, и он пытался прочитать, но буквы не складывались в слова.

— Говори, — сказал он.

Настя достала телефон. Открыла фотографии. Положила на стол, экраном к нему.

— Вчера вечером я следила за Аркадием Борисовичем. Он поехал в ресторан на встречу. Через двадцать минут к нему пришла женщина.

Саша посмотрел на фото. Лицо не изменилось.

— Качество дрянное, — сказал он. — Я ничего не вижу.

— Смотри на следующее. Когда она выходила. Свет фонаря.

Он увеличил фото. Долго смотрел. Потом поднял глаза.

— Это может быть кто угодно.

— Саш! Нос. Подбородок. Линия шеи. Рост. Это она.

— Ты видела мою жену только на фотографии.

— Я видела достаточно.

Он положил телефон на стол. Откинулся на стуле. Скрестил руки на груди — защитная поза, стена.

— Ну допустим, это Аля. Допустим, она встречалась с Борисычем. И что? Может, они знакомы. Может, у неё свои дела. Это ничего не доказывает.

— Саша, она шла на каблуках. Быстро. Уверенно. Ни тени слабости. Ни намёка на беспомощность. Эта женщина не больна. А если и больна, то точно не немощна.

Что-то дрогнуло в его лице. Крошечная заминка, но она тут же прошла.

— У неё бывают хорошие дни.

— Восемь месяцев назад Аркадий дал мне задание сблизиться с тобой. Сначала ему нужна была просто измена. Потом — регулярные встречи. Затем — чтобы ты заговорил о разводе. Возможно, он придумал это сам, но насколько я знаю Борисыча: он исполнитель, а не стратег, и если о ком и заботится, то только о себе. Я соврала ему, что ты заговорил, и в тот же день он поторопился встретился с кем-то, для кого эта информация была важна. Вчера я видела для кого. И этот «кто-то» был сильно недоволен и озадачен. Возможно, пришло время платить по счетам. Возможно, развод — самодеятельность Борисыча, чтобы поторопить оплату. Я могу только предполагать. Это всё, что у меня есть.

Саша молчал. Смотрел на реку за окном. Лицо — каменное, непроницаемое. Но руки… Руки лежали на столе, но пальцы подрагивали, как струны после удара, и постукивали по столешнице.

— Я не прошу тебя верить мне, — сказала Настя тихо. — Я знаю, что потеряла это право. Но подумай. Просто подумай. Кому выгодно, чтобы ты изменял жене? Кому выгодно, чтобы ты чувствовал себя виноватым? Кому выгодно, чтобы ты никогда не ушёл?

Он повернулся. В глазах — не недоверие. Что-то другое. Что-то похожее на ужас, который ещё не стал ужасом, пока только его предчувствие.

— Зачем ей это? — спросил он. Голос хриплый, бесцветный.