Бедная овечка (СИ), стр. 11
Как топорщились под рубашкой его соски — Алиенора и не знала, что у мужчин могут быть такие выпуклые соски. И как он просил, умолял потрогать их, потянуть, сжать, причинить боль. Её чуть не вырвало, когда она коснулась влажной ткани, под которой пульсировал его воспалённый сосок.
О том, что она должна сделать с ним, воплощая в жизнь его фантазии, она не хотела даже вспоминать.
Единственный мужчина, которому она позволила к себе прикоснуться, был её муж.
Сцепив зубы, она отдала своё тело ему на поругание, потому что иначе было нельзя.
Иначе всё было бы зря.
И она это сделала.
31
Аля ненавидела секс.
Не с Сашей — вообще. Запах, звуки, влажность — всё вызывало у неё глухую, почти животную брезгливость. Она знала, зачем люди это делают — так устроено природой. Но не понимала, зачем это превозносят. Ей казалось, что весь мир сошёл с ума, помешавшись на этом мокром, нелепом, унизительном действе.
Знала она и другое: мужчине это нужно. Если просто отказать — он уйдёт. Если терпеть, сжав зубы, — почувствует фальшь и возненавидит. Её. Или себя. Или их обоих.
Поэтому она выбрала третий путь.
В их первую ночь, когда Саша был распалён и нетерпелив, а ей было больно и противно, она не стала скрывать слёз. Просто позволила им течь — медленно, неотвратимо. По виску, в подушку.
Он увидел. Замер. Испугался.
С тех пор каждый раз, когда он пытался к ней прикоснуться, она делала то же самое. Не отстранялась, не отказывала — просто замирала, и по щекам начинали ползти слёзы.
Он останавливался. Чувствовал себя насильником. Переставал пытаться.
Она не притворялась. Слёзы были настоящие — от отвращения, которое она испытывала каждое чёртово мгновение этого процесса. От того, что каждый раз предавала саму себя, допуская к своему телу мужчину. Но со временем научилась это использовать. Превратила брезгливость в оружие. Свою ненависть к сексу — в его вину.
Нет, она не хотела его мучить. Она хотела, чтобы он перестал к ней прикасаться.
И он перестал.
Но чтобы он не ушёл — был нужен другой механизм.
Жалость. Привычка. Вина. Клетка.
— Аркадий Борисович, вы мне угрожаете? — она приподняла бровь.
— Я констатирую, Алиенора. Вы должны мне несколько больше, чем даёте, и я всё ещё жду.
— Я вас услышала.
Она встала. Сама надела пальто — Аркадий даже не дёрнулся, чтобы помочь. Натянула шляпу.
— Я свяжусь с вами, — сказала она, проигнорировав оставшийся на столе букет.
— Я провожу, — ответил Аркадий.
Они вышли вместе.
В такси Алиенора позволила себе десять секунд паники.
Десять секунд — не больше. В детстве бабушка её учила: «Досчитай до десяти». Потом — говори, потом — делай».
Бабушка одна её понимала.
Она дала ей имя Алиенора — в честь королевы. «Ты будешь такой же, — говорила бабушка, гладя её по голове. — Сильной. Хитрой. Непобедимой».
Она научила её всему.
Мать носилась с ней, как со сломанной куклой, давая понять, что она не такая, как все. Больная, немощная, зависимая… не такая.
Но бабушка знала правду.
Она говорила: «Мир жесток к слабым женщинам, Алечка. Но он беззащитен перед теми, кто умеет притворяться. Запомни: слёзы — это оружие, а бледность — броня».
Она учила: «Мужчины, которые хотят то, чего не могут получить, — самые управляемые существа на свете».
И обе они транслировали: «Секс — это грязно. Мужчины хотят от тебя только этого. Это унизительно. Терпи, если надо, но помни — они животные».
Они — животные.
Десять секунд… Сердце колотилось, в голове — белый шум.
Аркадий угрожает. Аркадий хочет её тело в обмен на молчание. Аркадий — опасен.
Она досчитала до десяти.
Выдохнула. Открыла глаза. Мир вернулся — чёткий, управляемый, послушный.
Аркадий — проблема. Но проблемы решаются. Она решала и не такие.
Такси везло её домой по вечернему городу, мимо светящихся витрин и тёмных переулков. Алиенора смотрела в окно и думала. Не о том, как заткнуть Аркадия — это потом, это тактика.
Она думала о другом. О том, ради чего всё это.
Ради Саши.
Всегда — ради Саши.
32
Они жили в одном дворе. Ходили в одну школу, правда с разницей в девять лет.
Алиенора врала, что он нёс её на плече — хрупкую, бледненькую первоклассницу с огромными бантами и тяжёлым золотым звонком в руке. Но этого не было.
Да, из-за болезни она пошла в школу почти в девять лет, в тот год, когда Саша Завьялов школу заканчивал, но он нёс на плече другую девочку, и в тот день Аля его даже не запомнила.
Это были его воспоминания, в которые она просто добавила себя.
В её воспоминаниях он появился сильно позже. Когда внезапно возник на школьном дворе.
Этот момент она помнила с фотографической точностью. Сентябрь. Пятый класс. Перемена. Мальчишки толкнули её в лужу, портфель разлетелся, учебники рассыпались, тетрадки промокли. Она сидела в грязи, но не плакала — смотрела, как они смеются. А потом появился он. Высокий, светловолосый, в футбольной форме, с перетянутыми эластичными бинтами коленями.
Подошёл. Протянул руку. Сказал:
— Не расстраивайся. Они просто дураки.
Она взяла его руку. И решила: ты — мой. Навсегда.
Ей было двенадцать лет.
У дома она первым делом проверила, нет ли его машины.
Он сказал, что будет поздно, а значит, будет поздно.
Она и так знала из новостей на сайте: сегодня запуск космического зонда — один из проектов, которые Саша курировал. Он готовил его больше года, всю последнюю неделю задерживался на работе, и сегодня — этот важный день.
Но на прошлой неделе он внезапно вернулся в середине дня и чуть не застал Алиенору врасплох. Она только закончила тренировку и пошла принять душ, оставив на полу коврик и гантели, когда он приехал. Мрачнее тучи. Темнее ночи. Ей удалось заманить его на кухню и успеть всё убрать. В крайнем случае она, конечно, придумала бы что-то безобидное, чему он поверит, но неприятное чувство осталось и теперь заставляло её оглядываться.
Хорошо, что Аркадий позвонил именно сегодня. А корпорация «КосмоТехГрупп» вела трансляцию запуска онлайн. Пока на космодроме в каком-то Комсомольске шла подготовка, её муж был в прямом эфире: рассказывал, что происходит на каждом этапе запуска, какие задачи поставлены перед проектом, как это расширит знания о космосе и прочую ерунду, что считалась важной для науки. Для Алиеноры было важно, что сегодня она могла отлучиться из дома в любое время.
На всякий случай она осмотрела хорошо освещённую парковку из окна второго этажа лестничного пролёта, прежде чем подняться. И открыла телефон, чтобы убедиться, что он в прямом эфире. Впрочем, если бы Саша приехал и её не застал, он бы уже позвонил. Но он не приехал. А трансляция на сайте всё ещё шла, показывая считаные минуты до старта.
Значит, время у неё есть.
33
Алиенора сняла пальто, сапоги на каблуках, шляпу, засунула подальше в шкаф, куда Саша никогда не заглядывал. Надела домашнее: пижаму, ненавистный голубой халат, подаренный его мамашей. Стёрла макияж. Посмотрела в зеркало: бледное лицо, тёмные круги под глазами — настоящие, от недосыпа и малокровия.
Её анемии не было бы вовсе, не трави её мать в детстве всякой дрянью, угнетающей синтез эритроцитов. Но мать травила — и вырастила её калекой. Она не придумала свою болезнь, хоть та и не была врождённой, как считала Маргарита Львовна — врач, что вела Алю с детства. Мама убедила в этом всех, и теперь уже было не понять, родилась её дочь такой или стала немощной позже. Теперь уже было не выяснить, хотела ли мать добра, пичкая ребёнка каплями собственного приготовления, или всё же знала, чем это чревато. Была её мать психически больна и действовала осознанно или искренне верила, что так заботится о дочери.