Абиссинец 1890. Том 8 (СИ), стр. 49

— Зато тебя хорошо получилось. Хрюкнул как живой.

— Да нет, на мой голос совсем не похоже.

— Твой, твой, — подтвердил Илька.

Рыжий хотел еще что-то добавить, но снова повернулся к аппарату.

— Обождите, Павел Матвеевич. А как он наши слова удержал? Мы ведь только сейчас сказали.

Хозяин придвинул лампу.

— Прибор называется фонографом. Здесь тонкая пластинка, мембрана. Когда вы говорите, звук колеблет воздух, а тот заставляет ее дрожать. От нее движение передается резцу. Он прорезает на восковом валике бороздку, то глубже, то мельче. Тем самым делает запись вашего голоса.

Семен наклонился, разглядывая частые дорожки.

— А говорит-то он чем?

— При проигрывании по бороздке идет другая игла. Неровности заставляют ее двигаться и колебать мембрану. Та вновь приводит воздух в движение, и вы слышите прежние слова.

— Из этих царапин все рождается?

— Именно так, молодой человек.

Рыжий помолчал, потом перевел взгляд на меня.

— Слыхал, Андрюха? Теперь и перо не нужно, знай себе в трубу балакай!

— Тебе особенно. За твоим языком ни один писарь не поспевает.

Он отмахнулся.

— Еще раз пустите, Павел Матвеевич.

Хозяин повторил. Теперь Семен слушал, склонив голову к раструбу, и даже над Илькиным вопросом только улыбнулся. Я тоже придвинулся. Голоса дребезжали, некоторые звуки терялись, но каждого можно было узнать.

— И завтра так же скажет? — спросил Рыжий, когда все стихло.

— Если запись не повредить.

— Тогда этот валик нам бы оставить. С нашим разговором.

Павел Матвеевич снял его и убрал в футляр.

— Возьмите на память. Только не уроните, от жары берегите. И без подходящего фонографа послушать не выйдет.

Семен осторожно принял подарок.

— Ничего. Главное, обещание есть. — Он поднял указательный палец вверх и, чуть задрав подбородок, важно добавил: — Доказательства…

— Ты еще печать на нем поставить потребуй, — посоветовал я.

Рыжий прижал футляр к груди.

— Чтобы наши голоса помять? Сам только что слышал, это вещь нежная.

Дядя дождался, пока Семен завернет подарок в платок и уберет во внутренний карман.

— Ладно, вещица занятная. Павел Матвеевич, покажи теперь, что сам сладил.

Хозяин сразу перестал улыбаться.

— Сюда прошу.

В соседней комнате стоял верстак. Павел Матвеевич отпер шкаф, достал продолговатый ящик и поставил под лампу. Откинул крышку, вынул чертежи.

Я узнал свой почерк.

Под тканью лежало оружие. Я шагнул ближе.

Та самая задумка. Моя винтовочная мортирка, которую я рисовал ночами и пытался испытать в Лончаково. Только здесь все было подогнано, вычищено. Рядом в отдельных гнездах лежали десять зарядов.

— Копии твои я Павлу Матвеевичу передал, — сказал дядя.

Хозяин расправил чертеж возле ящика.

— Кое-что пришлось изменить. Но замысел ваш, Андрей Васильевич. Первый опытный образец готов.

Я смотрел то на свои рисунки, то на лежавшую передо мной вещь. Про говорящую машинку уже и думать забыл.

— Неужто получилось?

Павел Матвеевич кивнул.

— А то! Получилось лучше, чем на бумаге.

Глава 17

Родные пенаты

— Так вы уже испытали? — спросил я, наконец оторвавшись от ящика.

— А как же. Не стал бы я Аркадию Игнатьевичу непроверенную вещь показывать. Сперва с болванками повозились, потом и с разрывными. Работает, Андрей. Все, что здесь лежит, уже по результатам многих проб изготовлено.

Павел Матвеевич подвинул ко мне образец, и я осторожно взял его в руки. Мои первые железки рядом с ним были грубой кузнечной поделкой. Архип и сам говорил, что делает их только для проверки задумки, а тут уже чувствовалась работа оружейника: нигде не цепляло ладонь, хвостовик был ровный, корпус вычищен, все подогнано.

Я повертел образец, сравнивая с тем, что когда-то пытался изобразить на бумаге. Надо же, ведь получилось.

— Вот это вы хорошо придумали, — сказал мастер, указав на чертеж. — Для такой гранаты отдельного оружия не требуется, достаточно винтовки. Не нужно таскать еще одну тяжелую железяку. А при случае и за укрытие достать можно. Я подобного исполнения прежде не встречал.

Мне оставалось только кивнуть. Павел Матвеевич хвалил мою сообразительность, а я хорошо помнил, откуда она взялась. Сперва в голове всплыл ГП-25 «Костер», только устройство подствольника память Добрецова так и не подсказала. Зато потом вспомнился учебный класс, занятие по истории оружия и преподаватель с ружейной гранатой Рдултовского в руках. Короткий корпус, длинный хвост, вся задумка куда проще подствольного гранатомета.

В мире Добрецова такие штуки появились в Первую мировую. Я тогда и перенес на бумагу то, что сумел вспомнить, рассчитывая справиться сам. Но без помощи мастера и хороших станков было не обойтись. Общий вид нарисовал, а дальше пришлось идти к Архипу и признаваться, чего не знаю. Теперь вот передо мной лежало то, что мы хотели изготовить.

— А с фитилем что сделали? — Я пригляделся к головной части. — Снаружи его уже нет.

— Ударный взрыватель поставил. Артиллеристы такими пользуются, сам принцип известный, но здесь пришлось приспосабливать к вашей гранате.

Павел Матвеевич развернул свой рисунок. Я подался ближе, а Семен с Илькой обошли верстак, чтобы им тоже было хорошо видно.

— Капсюль теперь закрыт внутри взрывателя, от сырости защищен. При попадании действует ударный механизм, и капсюль дает воспламенение. Подносить огонь больше не требуется. От случайного срабатывания предусмотрен предохранитель. С вашим фитилем слишком многое от человека зависело: когда поджег, сколько провозился, успел ли выстрелить или перед носом рвануло. Тут это уже устранено.

— Стало быть, упала и разорвалась? — спросил Рыжий.

— Именно так и было при испытаниях.

Я опять посмотрел на образец. Вот над этим мне в Лончаково пришлось бы еще долго голову ломать. Вспомнить очертания гранаты оказалось куда легче, чем понять, что у нее внутри.

— А уводить в сторону перестало?

— Перестало. Хвостовик довел, корпус поправил. Первые изделия разнились по весу, да и летели каждое по-своему. Теперь все одинаковые. На последних стрельбах уже можно было судить, куда граната ляжет, а не угадывать.

— Дальность какая вышла?

— Около полутора сотен шагов, — ответил мастер и показал записи на следующем чертеже, поясняя, в каких условиях стреляли. В записях хватало пометок и исправлений. Я уже расспрашивал с другим чувством: хотелось самому пострелять и сравнить с тем, что выходило у нас с Палычем.

Семен наклонился к ящику, прикинул его размер.

— А в дороге такую штуку как носить? Мы ведь пешком больше ходим, чем на подводах катаемся.

— Для похода укладку подобрать можно. Пока ящик оставим, чтобы до дома довезти. Вы прежде сами присмотритесь, как вам удобнее.

— Она под берданку идет? — спросил Илька.

— Эту под берданку делал. С другим оружием не советую экспериментировать.

Побратим посмотрел на меня.

— Еще одну винтовку таскать надо будет.

— Ну знаешь ли! Ради такой карманной артиллерии можно и потаскать!

— Это верно, — одобрил мастер. — А я потому и хотел, чтобы вы сами образец получили. Работает исправно, но вам в любом случае нужно его опробовать. Может, еще какая мысль появится: что изменить, что сделать удобнее. Голова-то, как я понял, у вас светлая, Андрей! Потом передадите через Аркадия Игнатьевича, я посмотрю, что можно доработать.

Он уложил рядом с десятью зарядами пояснения и записи проведенных испытаний. Я все еще держал образец в руках, и Павел Матвеевич улыбнулся, заметив, как неохотно я кладу его обратно.

— Забирайте, Андрей Васильевич. Для вас и приготовил.

— Благодарствую. Только сразу не обещаю все десять израсходовать. Мне хочется с чувством, с толком и с расстановкой к делу подойти.

— Не переживайте, через пару недель будет еще штук двадцать снарядов. Так что занимайтесь.