Без страха и упрёка 5 (СИ), стр. 53

Ушли занимать Германию, которая и являлась самым жирным призом этой войны. И надо сказать это получилось у них замечательно.

Пока англо-американские войска возились на юге Франции и в Италии, русские заняли всю Германию, а на все претензии и просьбы выделения оккупационных зон, ответили, что рассматривают ВСЮ Европу как оккупированную территорию, и что если Американцам и англичанам не хватает зон оккупации то они могут занять всё что им требуется, включая Португалию, Бельгию и другие страны, и что СССР пока не поднимала вопрос об оккупационных зонах во Франции, Испании и Италии, но обязательно рассмотрит этот вопрос.

Таймс. 3 июня 1944 года.

Бернард Маннес Барух с детства не любил проигрывать, но ещё больше он ненавидел убытки. Нормальным он считал только тот убыток, что заранее заложен в расчёт и должен стать бо́льшей прибылью. А вот всё остальное воспринималось как личное оскорбление, почти также как деньги в кармане другого человека.

И сегодня причин для раздражения стало особенно много.

На столе лежали сводки по Японии, бумаги по германскому золоту, а в мусорном ведре топорщились перечни обязательств и будущих долей, которые ещё зимой обсуждались так, будто война уже закончилась именно тем образом, который всех устраивал. Тогда картина казалась простой. Германия и Советский Союз истощат друг друга, Европа ослабнет, Япония после поражения окажется под американским контролем, а новая система мира будет строиться вокруг долларовой системы, кредита, сырья, перевозок и тех, кто эти потоки контролирует, а всё золото и ценности собранное по всей Европе поступят в распоряжение тех кто и должен ими распоряжаться.

Но всё вышло иначе. Советский Союз не ослаб, а наоборот вышел из войны намного более сильным, Европа в значительной части оказалась под его армией, Япония начала ускользать ещё до того, как американцы успели по-настоящему взяться за неё, а золото, на которое уже существовали планы, русские просто забрали.

Барух взял карандаш и начал рисовать прямо поверх печатного текста.

Первым вышел Черчилль. Длинный нос, тяжёлые щёки, сигара. Барух посмотрел на шарж и перечеркнул его.

Сильный противник, но нет. Черчилль опасен, упрям, умел выбираться из почти безнадёжных положений, но слишком часто действовал по обстоятельствам, а здесь чувствовался другой подход. Не блестящая импровизация, а последовательность.

Следующим появился Рузвельт. Этот подходил лучше. Он мыслил длинными периодами, а не месяцами или годами, прекрасно понимая, что война закончится переделом мира, и уже готовил Соединённые Штаты к роли хозяина планеты. Но в действиях Москвы не было американской манеры шагать по лужам разбрызгивая грязь и навоз. Русские не строили конструкций на будущее, воплощая их с тупостью фермера. Они брали то, до чего могли дотянуться сейчас, и весьма экономно использовали полученное как толчок для следующего хода, что чрезвычайно экономило ресурсы.

Барух перечеркнул и Рузвельта.

В ведре лежал порванный его рукой список участников будущей операции с германскими ценностями. Там уже значились банки, посредники, страховщики, люди, которым предстояло решать, что вернуть прежним владельцам, что задержать, а что пустить в оборот. Всё выглядело аккуратно и солидно, но только до появления русских в игре.

Они практически сразу обнаружили хранилища, тихо и быстро вывезли всё что нашли и теперь собирались превращать всё это в заводы, электростанции, дороги и оборудование.

Деньги Баруха беспокоили меньше, чем сам факт поражения. Кто-то несколько лет строил сложную комбинацию, а молодой русский генерал появился почти в конце партии и буквально пинком ноги перевернул стол.

Фамилию Штурмина Барух мысленно произносил всё чаще. Слишком молодой для своих погон. Слишком много полномочий и слишком широкий доступ к людям, деньгам и информации. И каждый раз, попытка ударить по нему заканчивалась тем, что Москва получала не проблему, а выгоду.

Надавили на одних банкиров — рядом появились другие. Стали ограничивать промышленный импорт — русские включили схемы обхода запретов, в которых они и так были больше мастера. Попытались заранее отрезать им Японию и советские части оказались там раньше американцев.

Штурмин не мог быть центром этой системы. Он был слишком молод и слишком заметен. Сцена предельно функциональна. Ты либо режиссёр либо актёр, либо работник сцены, либо зритель. А в Штурмине слишком много именно актёрского. Вот он и воин, и композитор, и ещё и автор этих сложных комбинаций? Так не бывает. Там, в темноте кто-то другой, пишет ему слова пьесы, и дёргает за ниточки. Но кто?

Барух нарисовал Молотова, посмотрел, задумчиво постукивая карандашом по столу и перечеркнул. Молотов мог провести решение через десяток переговоров, измучить противника формулировками и добиться подписи там, где другой давно бы сдался. Но на такой замысел не способен.

Следующим получился Берия и этот заставил Баруха задержаться дольше. Умный, опасный, умеющий строить сети, собирать информацию и превращать государственный аппарат в работающий механизм. Однако и он не подходил. В происходящем чувствовался размах, выходящий далеко за пределы безопасности, разведки или промышленности. Требовался Творец, а Берия был великолепным, но всё же исполнителем.

Барух быстро прошёлся карандашом по остальным. Микоян, Каганович, Вознесенский, Жуков, Василевский… Одни могли провести отдельную часть работы, другие командовать армиями, третьи управлять промышленностью. Но никто не мог, даже теоретически, встать над всей картиной.

Оставался человек, фамилию которого Барух до последнего не хотел писать, словно рука противилась этому движению.

Сталин. Проклятый горец, с каким-то балаганным образованием [1].

Он вывел профиль почти одним движением. Усы, тяжёлый нос, трубка и несколько секунд просто смотрел на рисунок. Да. Этот мог.

Не потому, что являлся каким-то всевидящим гением. Именно такое объяснение Барух терпеть не мог. Сталин много раз ошибался, отступал, попадал в ловушки, расплачивался за собственные решения огромной ценой.

Но он умел учился и причём, судя по всему, гораздо быстрее, чем многие хотели признавать.

Запад слишком долго смотрел на Советский Союз как на грубо слепленный политический голем способный задавить массой, построить завод под угрозой расстрелов, провести мобилизацию, но не вести сложную игру. Сталина считали мастером внутренней борьбы, а не человеком, способным работать с Европой, капиталами, сырьём и чужими интересами.

Но похоже, именно здесь они все ошибались сильнее всего. Барух постучал карандашом по столу отбивая сложный ритм.

Тогда появление Штурмина сразу становился понятнее. Не самостоятельный феномен и не мальчишка, внезапно получивший право творить всё что угодно. Просто наверху сразу нашли заметного актёра, и дали ему возможности, которых не дали бы обычному генералу, выдвигая его на авансцену в свет прожекторов.

И странные полномочия сразу переставали быть странными и даже покушения на него теперь выглядели иначе. Били же по человеку, а механизм, скрытый в тени, продолжал работать.

Сталин разумеется смотрел на войну значительно шире фронта. После войн остаются не только новые границы. Заново распределяются рынки, транзитные маршруты, сырьё, технологии и соответственно — политическое влияние. Кто первым это понял, тот начинал послевоенную борьбу ещё до начала боевых действий.

В таком расчёте Штурмин был дорогим, но всё-таки инструментом. Барух поморщился.

Виноватых за провалы, конечно, найдут, а может назначат. Кто-то заплатит за пропавшее золото, кто-то за потерянные сделки, кто-то лишится места за недооценку русских. Несколько карьер закончатся, несколько состояний уменьшатся.

Но это ничего не вернёт и не изменит. Европа уже перекроена, Япония выдернута из пасти американских хищников, а следом русская промышленность получала технологии двух передовых стран, деньги, оборудование и специалистов в таком количестве, что позволяло им сделать качественный технологический рывок быстрее всех стран.