Без страха и упрёка 5 (СИ), стр. 54

В дверь постучали.

— Что?

Секретарь вошёл и положил перед ним короткую записку.

— Господин Вернье просил передать весьма срочно. Это по Японии.

Барух прочитал несколько строк.

Советские части в Японии быстро и бескровно брали под контроль весьма непростую страну. После нескольких перестрелок даже местная преступная среда, отличавшаяся жёсткостью, заметно притихла. А в конце справки снова упоминалась знакомая фамилия. Штурмин.

Барух сложил лист и отпустил секретаря.

Когда дверь закрылась, он вернулся к карикатуре Сталина.

— Значит, всё-таки ты.

Теперь отдельные события складывались достаточно хорошо. Золото, Европа, Япония, промышленность, Штурмин. Возможно, часть связей он ещё придумывал сам, но прежняя версия — что русским просто несколько раз подряд повезло — выглядела уже слишком слабой.

Барух отложил карандаш, и встав подошёл к окну. Если он прав, старые расчёты придётся пересматривать целиком, и начинать нужно не со Штурмина.

К ночи Кремль почти стих. В коридорах почти беззвучно ходили дежурные, где-то приглушённо звонили телефоны, за закрытыми дверями работали со сводками и шифровками, поступающими в круглосуточном режиме, но основная суета закончилась до утра. На столе у Сталина лежали карты Европы и Дальнего Востока, донесения из Японии, справки по германской промышленности и тонкая папка с предложениями по новому административному устройству западных республик. Он раскурил трубку, откинулся в кресле и некоторое время просто смотрел на бумаги.

За последний год слишком многое изменилось.

Раньше, едва ли не каждое крупное решение приходилось сопровождать объяснениями, почему Советский Союз имеет право поступить именно так и почему это не угрожает интересам союзников. Теперь вопрос ставили проще. Не свокойствие союзников, а точнее попутчиков, а что получит страна — заводы, порты, сырьё, железные дороги, более удобные границы, несколько лишних лет безопасности.

Штурмин когда-то сказал совсем уж по-солдатски:

— Государство не обязано быть хорошим. Оно обязано исполнять свои функции.

Тогда Сталин только усмехнулся, но сейчас эта фраза вспоминалась всё чаще.

Он посмотрел на карту Европы, лежавшую перед ним. Германия досталась Союзу почти целой, с заводами, шахтами, энергетикой и транспортом, и теперь вся эта огромная промышленная структура перешла под советский контроль. Урезанная Польша конечно была крайне недовольна, но подарок в виде Западной Украины, сильно смягчал утрату Балтийского побережья. Теперь у поляков было кого вешать, и эта игра могла отвлечь их лет на десять.

Решения по прибалтийским республикам, ещё недавно способные вызвать международный скандал, претворялись в жизнь, не взирая на истошные визги в министерствах иностранных дел по всей Европе. Даже Япония, которую американцы заранее записали в число своих военных трофеев, успела юркнуть под Советский зонтик, чем Вашингтон успел что-либо предпринять.

Хорошо, что он тогда не поехал в Тегеран, да и в Ялту потом тоже.

Красивые соглашения пришлось бы выполнять. Заранее делить Германию, обещать зоны оккупации, договариваться о Польше, Балканах, Японии — причём в тот момент, когда никто ещё не знал, где через год будут стоять армии. А теперь спорить приходилось уже о свершившемся. Советские войска находились там, куда дошли, и вся дипломатия начиналась именно с этого.

Англичане могли сколько угодно говорить о вероломстве, американцы — о нарушении духа союзничества, но ни одного подписанного или хотя бы оговорённого обязательства Москва не нарушила.

И вдруг оказалось, что так не просто проще, но и гораздо эффективнее. Москве и раньше позволяли делать только то, что шло на пользу США и её союзникам, а когда действия русских стали независимыми, то вдруг выяснилось, что надавить на них почти нечем. Разве что через Морганов и Ротшильдов, но те уже так обставили свои дела младшими партнёрами, что это уже затрагивало такую финансово-политическую массу, что воевать с ней мог только психопат. А на все претензии от Совета и его хозяев, американцы просто разводили руки. Хотите войны — воюйте с Ротшильдами и Морганами, а не с нами.

С внутренними противниками получилось ещё проще. После нескольких арестов и провалов люди, проходившие по материалам Берии и Меркулова, притихли. Какие-то связи оборвались, встречи прекратились, часть фигур вообще затихла, видимо, решив переждать.

И Сталин был не против.

Широкая чистка сейчас только помешала бы. Пока эти люди старались не привлекать внимания, можно было спокойно и неторопливо менять кадры и проталкивать решения, которые ещё недавно вязли бы в жалобах, интригах и «тревожных» звонках наверх.

Он открыл тонкую папку и развернул приложенную карту Украины. Вот здесь Штурмин полез уже по-настоящему глубоко.

От прежней республики предлагалось оставить лишь несколько центральных областей, а Юг, Причерноморье, основные промышленные районы, порты и важнейшие железнодорожные узлы передавались в другие административные образования. Республика сохраняла часть населения, так любимую ей селюковскую культуру, исковерканный русский язык и управление, больше похожее на ситуативное реагирование сельского старосты, но лишалась почти всего, что при иных обстоятельствах могло превратить внутреннюю границу Союза в границу готового государства.

Штурмин объяснил замысел без всякой ненависти к украинцам.

— Не надо запрещать им язык и не надо никому доказывать, что он хуже русского. Просто не следует оставлять селюкам готовую страну со столицей, углём, металлом, портами, промышленностью и сорока миллионами населения. Рано или поздно найдётся человек, который спросит, зачем при всём этом нужна Москва.

Сталин тогда долго смотрел на карту, а потом спросил:

— Ты понимаешь, сколько людей будут ненавидеть тебя лично, если узнают, кто это предложил?

Штурмин пожал плечами.

— Понимаю, товарищ Сталин. Но если на одной чаше весов будет страна, свою жизнь я на другую положу спокойно.

Бравады Сталин в этих словах не услышал. Молодой генерал сказал это так, словно речь шла о совершенно очевидной вещи, и сразу вернулся к карте.

Пожалуй, именно этим он и отличался от многих людей, уже привыкших к большим кабинетам, громким званиям и собственному положению. Несмотря на награды и звание, Штурмин рассчитывал на особое отношение, как и на то, что генеральские погоны станут для него лифтом в личный коммунизм. Зато он умел смотреть далеко вперёд и совершенно иначе оценивал риск. Иногда казалось, что слишком иначе.

На столе лежала свежая справка Василевского из Японии. Штурмин вошёл в работу быстро, отношения с японским командованием складывались нормально, серьёзных конфликтов не возникало. Отдельной строкой упоминалась драка в Иокогаме, где генерал лично ввязался в историю с китайской преступной группой. Сталин дошёл до числа убитых, хмыкнул и отложил бумагу. Раз Василевский ограничился несколькими строками, значит, вопрос уже закрыт.

Другое тревожило больше. За год Штурмин успел нажить столько врагов, сколько иной член Политбюро не набирал за десятилетия. Немцы пытались его захватить, за границей очень многие связывали его фамилию со своими потерями, и лишь националисты к счастью вообще не представляли, какое участие он принимает в обсуждении будущих границ. Но если хотя бы половина его предложений будет осуществлена, одной обычной охраной уже не обойтись.

Сталин снова взглянул на карту Европы.

Советский Союз очень долго считали необходимым, но неудобным союзником, которого можно посадить где-нибудь сбоку от стола и выслушать, если за его требованиями стоят несколько миллионов солдат. Теперь выяснилось, что приглашение ему вообще не требуется. Достаточно прийти занять нужное место, и положить перед собой пару пистолетов.

Как опять-таки сказал товарищ Алексей, «Секрет успехов в переговорах — в готовности спустить курок» [2].