Без страха и упрёка 5 (СИ), стр. 5

Глава 2

«Русские армии вступили в Европу, и теперь вопрос заключается уже не в том, сумеют ли они разгромить Германию, а в том, что последует за их победой. Уйдёт ли Красная Армия после уничтожения Гитлера, ограничится ли Москва протекторатом над освобождёнными странами или Европа увидит нового хозяина? Не окажется ли старый принцип cuius regio, eius religio — „чья власть, того и вера“ — вновь применён, на этот раз к католическим храмам Польши и Центральной Европы? И если выбор действительно будет поставлен между германским порядком и русским господством, будущий историк ещё может задаться неудобным вопросом: не оказалась ли власть Гитлера, при всей её жестокости, более понятной Европе и в конечном счёте более цивилизованной, чем то, что придёт с Востока?»

Из редакционной статьи «The Times». Лондон, 16 марта 1944 года.

Март сорок четвёртого начался для Генерального штаба с непривычной проблемы, Красная Армия не могла не наступать так как, немцы отрывались и создав временной буфер окапывались, усиливая оборону, и наступать тоже не могли, потому что боепитание и снабжение растянулось до невозможности и фактически сломалось.

Последние немецкие части выбили с территории Советского Союза, фронты почти одновременно перевалили государственную границу и теперь линия боевого соприкосновения проходила по Польше, Румынии, всё дальше на запад. На картах это выглядело прекрасно. Красные стрелы вытягивались в глубину европейской территории, немецкие соединения отходили, бросая склады и повреждённую технику, Совинформбюро едва успевало перечислять освобождённые города, однако в оперативных сводках начала появляться какая-то откровенная чертовщина.

Жуков вошёл в кабинет Василевского далеко за полночь, так как уже давно понятия дня и ночи в Генеральном штабе потеряли всякий смысл. Александр Михайлович сидел за заваленным бумагами столом с расстёгнутым воротом кителя, держал в одной руке чашку остывшего чая и читал очередную сводку, испещрённую карандашными пометками. Георгий Константинович даже здороваться не стал, бросил перед ним толстую папку так, что блюдце звякнуло на подносе, и распахнув ткнул пальцем в первую таблицу. — Вот объясни мне, Саша, какого хера у меня танковый корпус утром имеет сто восемьдесят две машины, вечером теряет сорок семь, из них немцами подбито двенадцать, а на следующее утро докладывает сто шестьдесят боеготовых?

Василевский папку уже видел и потому только отставил чай подальше. По ведомости двадцать девять машин находились в текущем ремонте, часть отставших должна была вернуться в строй в течение суток, поэтому их продолжали учитывать в составе корпуса. Жуков слушал, мрачнея всё сильнее, а потом откинулся в кресле и выругался уже без всякого раздражения, одной усталостью. — Они могут хоть Берлин взятым считать, если собираются туда приехать послезавтра. Мне танки сегодня нужны. С горючим такая же хрень. Армия просит бензин, тыл трясёт подписанными ведомостями и докладывает, что всё выдано, а командарм говорит, что танки стоят сухие. Я сегодня начальника тыла чуть под трибунал не отправил, а он мне накладные под нос суёт. Всё получено, всё передано, всё прекрасно, только воевать нечем.

Василевский поднял другую папку и объяснил то, до чего сам докопался несколько часов назад.

— Горючее армия действительно получила, только находится оно на армейской базе в ста двадцати километрах от передовых частей. А у нас через единственный нормальный мост идёт сплошной поток, но вчера ночью какая-то немецкая группа сожгла несколько машин, поэтому формально ни один отчёт не врёт. Эшелон прибыл, топливо приняли, накладные подписали. Просто до танков оно не доехало.

Жуков поднялся и подошёл к огромной карте, на которой советской территории перед линией фронта уже не осталось.

— Я сначала решил, тыловики охуели, потом подумал, что командармы начинают прикрывать жопу и врут по состоянию техники. Поднял ремонтников, а у тех своя правда. Где-то танк десять часов ждёт тягач, где-то двое суток коробку, где-то исправную машину бросили потому, что бак сухой. Немец реально отходит, мы за ним первые дни идём по сорок километров, потом двадцать, потом десять, а через неделю части начинают выдыхаться без серьёзного боя. Армию как будто по дороге кто-то по кускам растаскивает, а по документам тыловиков всё в полном ажуре!

Василевский подошёл рядом, некоторое время скользя взглядом по карте.

— Пока войска наступали по своей земле, радом существовали местные органы власти, знакомые дороги, партизаны, восстановленные станции и хотя бы люди, способные показать, где находится переправа или какой просёлок весной превращается в болото. Теперь передовые корпуса уходят на десятки километров в сутки, а за ними вытягивается хвост, живущий по старым нормам и границам ответственности армий и фронтов. Ситуация очевидная, но она не отвечает на главный вопрос, где именно рвётся система и что менять в первую очередь.

— Вот и я о том же, — Жуков вернулся к столу и раздражённо перебрал сводки. — Спрашиваю армию, виноват фронтовой тыл. Спрашиваю тыл, армия поздно даёт заявки. Железнодорожники все вагоны подали. Автомобилисты матерят дороги. Сапёры говорят, что мосты восстанавливают быстрее норматива. Разведка крупных немецких групп у нас за спиной не видит, а ночью где-нибудь обязательно горят грузовики. Каждый по отдельности прав, а вместе получается хуйня. Причём чем сильнее сверху давим, тем красивее становятся бумаги и хуже ситуация. Инспекция вон, вообще ничего не нашла.

Василевский ещё раз просмотрел лежавшую перед ним таблицу и неожиданно усмехнулся.

— Значит, надо пустить туда человека, не встроенного в их отношения и который пока ещё не научился врать.

Жуков сразу понял, кого тот имеет в виду, однако с ответом не торопился. Штурмин слишком быстро прошёл путь от рядового до генерал-майора, обзавёлся отдельным управлением, прямым доступом к руководству страны и влиянием, которое иной военачальник набирал десятилетиями. При этом армией он не командовал, и даже взводом, а потому отправлять двадцатидвухлетнего генерала объяснять фронтовикам, как надо воевать, было бы чистым идиотизмом.

— Воевать он их учить и не должен, — Василевский сразу поняв суть затруднений Жукова подтянул к себе чистый лист. — Пусть вскроет структуру снабжения, ремонта, дороги, движение, учёт и вообще, что творится в тылах. Оперативный замысел пусть не трогает, но зато по всему остальному надо дать ему такую бумагу, чтобы все сразу приседали в ужасе.

Через несколько минут перечень полномочий начал приобретать вид, от которого даже Жуков присвистнул. Представитель Ставки получал доступ в любой штаб и подразделение, право требовать первичные документы, пользоваться любой связью и транспортом, временно переподчинять регулировочные, ремонтные, автомобильные и охранные части, приостанавливать распоряжения, касающиеся снабжения и движения войск, если считал их вредными для операции. Командиров он не мог снимать и боевые задачи не менял, однако в пределах тыловой системы мог пройти через всю фронтовую вертикаль, не спрашивая разрешения у каждого следующего начальника.

Жуков перечитал проект и покосился на Василевского.

— Ты ему сейчас такую дубину даёшь, что он при желании половину фронта раком поставит.

Александр Михайлович положил карандаш, несколько секунд молчал, потом усмехнулся.

— Вот именно. Посмотрим, как у молодого крыша держится.

Оба понимали, что речь идёт не только о дорогах. Одно дело иметь кабинет в Москве, разговаривать со Сталиным, Берией и маршалами, совсем другое — приехать на фронт с документом, согласно которому генерал армии обязан открыть перед тобой сейф и выполнить любое распоряжение в пределах полномочий. И если Штурмин хотя бы на секунду решит, что эти полномочия принадлежат лично ему, а не выданы для конкретной задачи, это станет видно сразу.

Проект ушёл в Ставку, и ответ вернулся настолько быстро, что Василевский лишь поднял брови. Поверх машинописного текста красным карандашом знакомым до боли почерком было написано — «Согласен. Но полномочия предоставить полностью, включая боевую работу. О результатах доложить лично. И. Сталин.»