Без страха и упрёка 5 (СИ), стр. 36

Бернес тем временем заметил проходившего официанта, щёлкнул пальцами и коротким движением подозвал его к столу.

— Эй, любезный, мне коньяк, граммов сто пятьдесят, сациви и что-нибудь горячее. Только быстро, дорогой, я голодный [3].

Официант узнал его, разумеется, сразу, закивал и исчез. Марк Наумович удовлетворённо проводил его взглядом и наконец вернулся к причине своего появления.

— Так вот. Мне тут рассказали совершенно дикую вещь, что оказывается, ты разрешаешь свои песни петь кому угодно!

Алексей спокойно отложил вилку.

— Не совсем понимаю, где здесь дикая вещь.

Бернес даже рассмеялся, решив, видимо, что тот шутит.

— Да в этом всё и есть. Старик, ну ты же понимаешь, что они с ними сделают? Каждый полезет со своим темпом, со своей манерой, начнут тянуть, завывать и переставлять слова. Через год от песен ничего не останется. А такие вещи должен петь человек, который глубоко понимает материал.

Он говорил уже громче, чем требовал разговор за столом, и за соседним столиком действительно стали прислушиваться. Вера спокойно ела, лишь иногда поднимала глаза на Бернеса, причём чем дольше тот говорил, тем веселее становилось у неё лицо.

— И ты, надо сказать, страшно неправильно к этому относишься, — с напором продолжал Марк Наумович. — Понятно, что тебе просто некогда заниматься такими вещами. Генеральный штаб, фронт, всё понятно. Так вот и отдай это мне. Сделаем нормально. Я буду решать, что брать, как петь, что выпускать на пластинках, а остальные, пусть поют польки Покрасса.

Алексей наконец понял, к чему тот ведёт, и даже заинтересовался.

— То есть мои песни должен исполнять только ты?

— Ну зачем так грубо. — Бернес снисходительно улыбнулся. — Не обязательно вообще все. Но основные — да. Иначе их испортят. Ты же сам не артист, ты этого не чувствуешь. А я точно знаю, что нужно моему народу!

Вера медленно положила вилку и промокнула губы салфеткой и Алексей поймал её взгляд. В котором читалось совершенно отчётливое: только не спугни, я хочу дослушать.

Официант принёс коньяк, Бернес принял рюмку, выпил половину и, окончательно устроившись за чужим столом, снова повернулся к Штурмину.

— Ты мне просто дай согласие. Остальное я всё устрою. В радиокомитете меня все знают, на студиях тоже. Нам надо один раз правильно поставить вопрос, и никто больше без разрешения не полезет.

— Марк Наумович, а с чего вы решили, что я вообще хочу ставить этот вопрос?

Бернес не сразу понял, чуть отодвинувшись, и удивлённо поднял брови.

— В каком смысле?

— В прямом. — Алексей усмехнулся. — Да пусть поёт кто хочет. Хорошо поёт — замечательно. Плохо — люди сами больше слушать не станут. Эти песни давно не мои. Их в окопах поют, в госпиталях, в эшелонах, и мальчишки во дворах. Я не собираюсь бегать по стране и объяснять солдату, что у него недостаточно художественного вкуса, чтобы петь мою песню.

Улыбка у Бернеса стала несколько суше.

— Ты просто не понимаешь, старик как это работает. Песня сама по себе никуда не идёт. Её делает исполнитель. Я делаю, а после меня, радио, кино и пластинка. Если песню правильно не подать, её просто забудут.

Алексей хотел вернуться к ужину, но Бернес уже завёлся. Возможно, спокойный отказ задел его сильнее, чем спор.

— И потом, старик, не надо думать, что всё это существует, само собой. Сегодня твою песню ставят пять раз в день, а завтра перестанут ставить вообще. Есть редакторы, художественные советы, студии. Я могу сделать так, что твоё будут петь везде. А могу, если уж совсем по-честному, сделать так, что через месяц никто и не вспомнит.

За ближайшими столами стало заметно тише.

Верина улыбка застыла, словно схваченная фотографией.

Сам Алексей некоторое время смотрел на Бернеса с искренним удивлением. Не злостью даже. Скорее пытался понять, действительно ли тот только что произнёс это вслух, в переполненном московском ресторане, человеку, которого видел едва ли несколько раз.

Потом откинулся на спинку стула.

— Марк Наумович, вы сейчас одну очень смешную вещь сказали. — Бернес нахмурился, а Алексей продолжил спокойно, даже немного доброжелательно. — Вы почему-то решили, что песня существует потому, что её поёт Марк Бернес. Но всё ровно наоборот. Это Марк Бернес существует для публики до тех пор, пока у него есть хорошие песни, которые эта публика хочет слышать.

По соседству кто-то перестал звенеть вилкой о тарелку.

Бернес открыл рот, но Алексей не дал ему вклиниться, потому что теперь уже действительно хотел договорить.

— Мои песни пели до того, как вы к ним прикоснулись и их поют люди, которые вашего разрешения никогда не спрашивали и спрашивать не будут. Солдат в землянке, девчонка в госпитале, водитель на фронтовой дороге. Им совершенно всё равно, кто сегодня считается главным артистом Москвы. И если завтра Марка Бернеса перестанут пускать к микрофону, песни останутся. — Штурмин чуть подался вперёд. — А вот если завтра вас перестанут пускать к микрофону, вам придётся очень быстро искать себе другую причину, почему его должны помнить.

В зале наступила та особенная тишина, когда вроде бы никто не слушает, но слышно уже почти всем.

Лицо Бернеса налилось краской.

— Ты мне угрожаешь?

Алексей даже удивился.

— Господь с вами. Чем мне вам угрожать? Я пытаюсь объяснить разницу между популярностью и властью. Популярность — это когда люди хотят вас слушать. А власть вы себе придумали сами.

Вера опустила глаза в тарелку. По дрогнувшим уголкам губ было понятно, чего ей стоит сохранять серьёзное лицо.

Но Бернес отступать уже не мог. Слишком много людей слышали разговор.

— Ты просто не представляешь, какие у меня возможности! — Прошипел он, глядя Алексею в лицо, и тут Алексей усмехнулся.

— Марк Наумович, вот теперь вы меня окончательно убедили.

Он взял салфетку, неторопливо вытер пальцы и положил её возле тарелки.

— Вы сидите за чужим столом без приглашения, едите ужин, который себе сами здесь заказали, и рассказываете генерал-майору Красной Армии, что можете запретить фронту петь его песни. Причём искренне считаете, что из нас двоих сейчас должен испугаться я.

Кто-то из генералов за соседним столом негромко засмеялся.

Бернес резко обернулся, но генерал-полковник ВВС, потерявший свой страх в небе над Минском в сорок первом и не скрывался, с усмешкой глядя на певца.

— Поэтому давайте договоримся просто. Пойте мои песни, если вам хочется. Не пойте, если не хочется. Меня устраивают оба варианта, поскольку мне всё равно. Но распоряжаться ими вы не будете. И запомните ещё одну вещь, она вам когда-нибудь точно пригодится. — Теперь он говорил совсем тихо, и именно поэтому вокруг приходилось слушать ещё внимательнее. — Незаменимых артистов не бывает. Незаменимыми иногда становятся песни. А вы, просто человек открывающий рот возле микрофона. Не перепутайте.

Бернес побледнел уже после того, как покраснел.

Несколько секунд он сидел неподвижно, потом резко поднялся, едва не задев стол. На принесённый сациви даже не посмотрел.

Официант, стоявший неподалёку, замер с таким выражением лица, будто впервые в жизни не знал, следует ли помогать знаменитому артисту или лучше вообще сделаться частью стены.

Марк Наумович вырвал из кармана кошелёк, не глядя бросил на стол десятку и ушёл через зал, ни с кем больше не здороваясь.

Вера проводила его взглядом до самых дверей, подождала ещё несколько секунд и наконец повернулась к мужу.

— «Человек открывающий рот возле микрофона»? — Она с трудом удержалась от смеха.

Алексей снова взял вилку.

— А что? Он не учёный, не художник и не сталевар. Просто певец ртом, кстати с очень посредственным голосом. Артистичен, этого не отнять, но надо же и меру знать.

Она ещё некоторое время пыталась сохранить достоинство руководителя секретариата НКИД, потом всё-таки громко в голос рассмеялась, прикрыв лицо ладонью.