Без страха и упрёка 5 (СИ), стр. 35

Вознесенский кивнул, всё ещё держа перед собой расчёты Штурмина.

— Даже приблизительная стоимость этих четырёх составов не покрывает малой части разрушений. Если считать их источником средств на восстановление, экономически возражений у меня нет. А по спорным ценностям можно создать отдельный фонд и решать позже.

Молотов некоторое время молчал, постукивая пальцем по краю папки.

— С картинами я всё-таки не стал бы рубить сразу. Там есть вещи, принадлежность которых бесспорна и которые имеют для других народов такое же значение, как для нас наши музеи. Но возвращать автоматически только потому, что на обороте стоит французский номер, действительно не стоит. После войны разберём каждую претензию отдельно.

— Вот теперь вижу разумный подход, — заметил Ворошилов. — А то получается, что немцы жгли нашу страну, а мы первым делом заботимся, как бы половчее вернуть им золото.

Сталин выслушал остальных, снова собрал листы Штурмина и положил их поверх общей папки.

— Значит, так и запишем. До особого решения всё найденное является трофейным имуществом Советского Союза. Ценности описать, происхождение установить насколько возможно, сведения наружу не давать. А золото из лагерей не трогать. — Он задержал руку на последнем листе. — И насчёт памятника генерал, по-моему, придумал правильно. Такое золото не должно больше ходить по миру.

Полторы тысячи с хвостиком тонн золота, добытого у немцев, сильно увеличили золотой запас СССР, насчитывавший к 44 году чуть больше двух тысяч тонн, что резко оживило разные торговые переговоры, и позволило, например, внепланово закупить в Америке тысячу триста фермерских тракторов Дир, для машинотракторных станций, что в свою очередь улучшило состояние сельского хозяйства, и сильно продвинуло показатели самой компании, терявшей деньги из-за сорванных контрактов.

Но случилось у «Золотого эшелона» ещё одно следствие вовсе никем не ожидаемое так как в подземелье после полного разминирования обнаружили ещё много ценностей и «Янтарный Кабинет» — реликвию, украденную европейскими гопниками из Екатерининского дворца, что подтолкнуло решение о восстановлении самого дворца, взорванного «просвещёнными» обезьянами в человеческом, обличи, при бегстве от Ленинграда.

Также шло восстановление памятника Пушкину под который всё те-же упыри засунули больше тонны взрывчатки, с неизвлекаемыми взрывателями.

Берия очень внимательно прочитал докладную поданную ему Штурминым относительно беззубости пропаганды, практики утаивания преступлений Германии и союзников, и к чему это приведёт. Поэтому никто не скрывал ни зверств фашистов, ни количества жертв ни того, что в плен их особенно то и не берут, и чтобы сдаться, нужно проявить немало выдумки, ловкости и конечно быть отмеченным удачей.

Зато в США, в Нью-Йорке, Вашингтоне и ещё в десятке крупных городов, а также в Лондоне, прошли фотовыставки трофейных немецких фотографий, где человекообразная нежить запечатлела свои преступления: Расстрелы, издевательства, казни, взорванные, сожжённые города и сёла, и трупы, трупы, трупы.

И проняло даже европейцев, вся культура которых основывалась на культе смерти, да и американцам вштырило по самые ягодицы, вызвав многочисленные слушания в Конгрессе и Сенате, где обсуждалось как лучше уничтожить Германию так, чтобы больше оттуда ничего не вылезло, от чего все сепаратные переговоры с Германией резко потеряли легитимность. Никто не желал прослыть человеком, договаривающимся с упырями.

Но и пускать русских в Европу ни американцы, ни британцы не желали, а значит переговоры о месте высадки ожидаемо закончились в ураганном темпе, соглашением высадится в Южной Франции, потому как бритам было уже хоть куда, иначе они просто не успевали к победному пирогу, что для них было хуже, чем получить сапогом по яйцам.

Поэтому в Средиземном море страны — союзники затеяли дикую возню, гоня транспорты с войсками и десантные средства.

Немцы конечно понимали, что сдаться американцам и британцам предпочтительнее чем русским, но и среди германской элиты тоже не существовало единого мнения относительно того как следует встречать союзные войска. Рюмкой шнапса или пулей.

А посему, налёты итальянской и немецкой авиации на лагеря в Алжире, стали такой-же рутиной, как и бесконечные перманентные похороны солдат и офицеров, попавших под бомбы. Также Кригсмарине [2] со всей широты души топил всё что встречал в Атлантике, притащив ради этого лодки и корабли с Северного маршрута Ленд-лиза, что в свою очередь дало возможность Ротшильдам перегнать целый караван судов, гружённых выше ватерлинии.

Несмотря на войну, в СССР внезапно возник строительный бум, благодаря поставкам оборудования и широкому найму инженеров и строителей по всему свету. На производстве стало обычным явлением зрелище мужчин, не выпускавших из рук русско-английского, русско-испанского, русско-французского разговорника и даже русско-немецкого, так как под контракт на десять лет, немецких инженеров и квалифицированных рабочих, освобождали из плена, селили в относительно комфортабельных общежитиях, и платили вполне приличную зарплату.

Благодаря операциям Алексея страна не испытывала нужды в деньгах и материальных ресурсах, а это всегда приводит к ускоренному развитию производительных сил.

Новые заводы поднимались как бамбук, и из поставок по ленд-лизу, не вдруг, но постепенно и окончательно ушло авиационное топливо, бронетехника, радиостанции, алюминий и многое другое, вызывая искреннюю печаль у американских партнёров, ломая уже свёрстанный финансовый план.

За Верой Алексей приехал к концу рабочего дня, когда в НКИД ещё горели почти все окна. Она заставила его ждать минут двадцать, спустилась с папкой под мышкой, в лёгком кашемировом пальто нежного бирюзового цвета, и только в машине вспомнила, что с самого утра успела выпить два стакана чая и съесть какую-то печальную булку на бегу, между двумя совещаниями.

Поэтому домой не поехали. Алексей тронул машину и поехал к «Арагви», где в этот час ещё оставался шанс нормально поужинать и хотя бы час не слушать ни про немецкие войска, ни про британских родственников, ни про судьбы Европы, а просто поесть.

Но шанс продержался примерно до второго блюда.

В зале было тесно и шумно. За соседними столиками сидели военные в генеральских чинах, несколько знакомых Вере людей из Наркоминдела, артисты, корреспонденты и прочая московская публика. Где-то у стены негромко играл оркестр и пела певица, официанты лавировали между стульями с той особенной ловкостью, которая появляется только в ресторанах, где столы стоят особенно тесно.

Вера как раз рассказывала про человека из шведского посольства, который третий день пытался выяснить у неё то, чего она сама не знала, но мог знать её муж, когда Алексей заметил вошедшего Бернеса.

Узнать его было нетрудно. Марк Наумович, одетый в отлично сшитый серый костюм с накладными плечами, остановился у входа, оглядел зал так, словно проверял, все ли уже заметили его появление, кому-то махнул рукой, кому-то кивнул и через минуту неожиданно двинулся прямо к их столику.

Вера проследила за ним глазами.

— Только не говори, что ты и с ним что-нибудь сочинил.

— Пока нет.

Больше Алексей ничего сказать не успел. Бернес уже отодвинул свободный стул и сел без приглашения, широко улыбнувшись обоим.

— Алексей, старик, ну наконец-то я поймал тебя. Я за тобой уже недели две охочусь, и всё никак. Надо быть ближе к народу! Хочешь я организую тебе контрамарки на все премьеры в Большом?

Он произнёс это с такой непринуждённостью, будто они вчера вместе пили, хотя прежде встречались всего несколько раз и дальше шапочного знакомства дело не заходило.

Вера посмотрела на мужа, Алексей на Веру, и по её глазам сразу понял, что вечер стремительно теряет томность, но приобретает драйв и задор.