Без страха и упрёка 5 (СИ), стр. 34

С картинами всё оказалось проще, чем ожидали. На оборотах холстов сохранялись музейные номера, старые матерчатые бирки, сургучные печати и пометки галерей. Уже в первые дни нашлись вещи из Варшавы, Кракова, Парижа, Брюсселя, Амстердама и Праги. Некоторые полотна числились пропавшими с сорокового или сорок первого года, и специалисты без особых затруднений могли установить, откуда немцы их вывезли.

С золотом было сложнее, но и там следы оставались. На части слитков стояли номера и клейма банков и монетных дворов, ящики сохранили пломбы, а кое-где обнаружились упаковочные ведомости. Смешано всё оказалось основательно — слитки, монеты, драгоценности, церковная утварь, вещи частных владельцев, потому как немцы явно не собирались когда-нибудь разбираться, кому что принадлежало.

Молотов закончил читать предварительную опись и отложил её поверх папки.

— С картинами, думаю, вопрос простой. После войны всё равно придётся разговаривать на эту тему с правительствами освобождённых стран, а тут происхождение большей части вещей можно установить документально. Если французский музей докажет, что полотно вывезли из его собрания, удерживать его у нас будет трудно и незачем.

Микоян, сидевший дальше по столу, согласился не сразу. Он ещё просматривал банковскую ведомость и время от времени возвращался к одним и тем же страницам.

— С картинами понятно. Но с золотом мы утонем. Вот бельгийское клеймо, вот голландское, рядом немецкий банк, а откуда сам металл туда попал, неизвестно. Немцы могли переплавить чужие резервы и поставить уже свои номера. Тут одних экспертов на несколько лет работы.

Вознесенский поправил лежавшие перед ним листы и заметил, что торопиться никто и не предлагает. Всё найденное можно принять на государственное хранение, провести полную опись, после войны создать комиссии и разбирать претензии уже по документам. То, что удастся бесспорно связать с конкретным государством, банком или музеем, вернуть владельцам, остальное учитывать при репарациях.

— Иначе потом сами себе создадим проблему, — поддержал его Молотов. — Сегодня союзники узнают, что мы нашли французские или голландские ценности и молчим, завтра начнут спрашивать, чем Красная армия отличается от немцев.

Берия до этого почти не участвовал в разговоре. Он сидел немного в стороне, листая донесения об охране тоннеля, и наконец закрыл папку.

— Пока они ничего не узнают. О составе груза знают несколько десятков человек, наружу всё прошло как опасные химические вещества. Но вечно держать это в секрете не получится. Особенно картины. Их надо хранить, реставрировать, показывать специалистам, а специалисты вообще много болтают.

Спор постепенно ушёл в детали. Обсуждали состав международной комиссии, хранение музейных вещей, порядок приёма банковских претензий, и возможность зачесть часть золота в будущие германские репарации. Ворошилов один раз довольно резко заметил, что возвращать награбленное тем, у кого его отняли, правильно, но сначала неплохо бы выяснить, сколько эти же самые государства собираются возвращать Советскому Союзу за всё уничтоженное здесь.

Сталин всё это время почти не вмешивался. Он сидел во главе стола, слушал, иногда перелистывал лежавшие перед ним бумаги и только один раз попросил уточнить общий вес уже разобранного золота. Ответ ему дали приблизительный, потому что часть вагонов всё ещё не вскрывали полностью.

Когда разговор начал ходить по второму кругу, Сталин подтянул к себе тонкую серую папку, лежавшую отдельно от остальных.

— Я вижу, товарищи, вы уже почти поделили найденное имущество между его прежними владельцами.

Молотов посмотрел на него внимательнее, а Сталин раскрыл папку и вынул несколько машинописных листов.

— Есть ещё одно мнение. Мнение человека, благодаря которому мы вообще узнали, что это имущество существует. Генерал-майор Штурмин, похоже, заранее знал, о чём мы здесь будем разговаривать, и вместе с донесением о находке приложил небольшую справку.

Он несколько секунд просматривал первую страницу.

— Товарищ Штурмин решил посчитать, сколько Советскому Союзу уже стоила эта война. Посчитал, конечно, начерно. Точно сейчас никто не сможет. Но порядок цифр получается любопытный.

За столом стало совсем тихо, но Сталин не торопился. Он перелистнул страницу и продолжил уже без бумаги, лишь иногда заглядывая в неё.

— Больше десяти миллионов убитых на фронте, примерно столько же, замученных в концлагерях, угнанных в рабство, сожжённых заживо и заморенных голодом. Сожжены деревни, разрушены города, уничтожены заводы, электростанции, шахты, мосты, железные дороги. Города после немцев местами приходится не восстанавливать, а строить заново.

Вознесенский кивнул, прикрыв глаза. Именно он лучше большинства сидевших здесь представлял, во что превращаются подобные слова, когда их переводят в тонны металла, цемент, километры путей и миллиарды рублей.

Сталин перевернул ещё один лист.

— Но товарищ Штурмин пошёл дальше. Здесь у него отдельная таблица по европейским странам. Кто воевал против нас, сколько дивизий выставил, сколько сырья поставлял Германии, кто делал для немцев оружие, кто давал вагоны, автомобили, продовольствие. Отдельно так называемые нейтральные страны, через которые немцы получали нужные им товары. Он, конечно, не предлагает считать каждого француза или голландца нашим врагом. Но напоминает одну простую вещь. Богатство, собранное Германией в Европе, уже отнято и пребывало бы в этом статусе не зажми мы этого зверя в логове. Так что мы забрали ценности у Германской империи, а она нам должна столько что нужно ещё два десятка таких эшелонов чтобы рассчитаться.

Микоян уже отложил банковскую ведомость.

— И что он предлагает?

Сталин наконец позволил себе лёгкую усмешку.

— Очень простую бухгалтерию. Всё, что Красная Армия взяла у германского государства и германских учреждений, считать военным трофеем Советского Союза до тех пор, пока кто-нибудь не докажет обратное. Не мы должны разыскивать владельцев и развозить имущество по Европе. Пусть владельцы после войны предъявляют документы правопреемнику германского государства, и с него взимают все свои потери.

Молотов нахмурился, но спорить не спешил. Он протянул руку за листами, быстро просмотрел первую страницу, затем передал их Вознесенскому.

— Юридически это будет непросто.

— А двадцать миллионов погибших юридически просто? — спокойно спросил Сталин. — Или в разрушенный Сталинград немцы вернут дома по каталогу?

На этот раз никто не ответил.

Вознесенский дошёл до последних страниц и неожиданно задержался. Лицо у него изменилось, и он молча передал лист Берии.

Сталин видел нужное место и без подсказки.

— Но есть у товарища Штурмина одно исключение.

Он снял очки и положил их на папку.

— В одном составе нашли вагон с золотом из концентрационных лагерей. Коронки, мосты, зубы, снятые с людей перед убийством или после него.

Даже Берия, успевший за годы службы увидеть достаточно, перестал листать бумагу.

— Штурмин пишет, что это золото нельзя отправлять ни в Государственный банк, ни на завод, ни включать в репарации. Он предлагает переплавить его в памятник людям, убитым фашистами. Отдать хорошему скульптору и оставить на золоте только одну надпись, откуда оно взялось.

Несколько мгновений никто не говорил. За окнами, за плотными шторами, Москва жила обычной военной ночью, где-то далеко прошла машина, в соседней комнате негромко зазвонил телефон.

Сталин снова надел очки и посмотрел на собравшихся.

— Вот такое мнение у Алексея Ивановича Штурмина. Теперь я хотел бы ещё раз услышать ваше.

Микоян первым потянул к себе банковскую опись, но теперь смотрел на неё уже иначе.

— Если ставить вопрос так, Иосиф Виссарионович, торопиться с возвратом действительно незачем. Претензии пусть предъявляют после войны, с документами и не нам. То, что принадлежало германскому государству и государствам-союзникам, их банкам и организациям, я бы вообще сразу относил в счёт наших потерь.