Без страха и упрёка 5 (СИ), стр. 24

Человек был старше Алексея лет на пятнадцать, может быть на двадцать, темнее волосами и носил небольшие усы, но сходство всё равно било в глаза. Та же линия скул, похожий разрез глаз, почти одинаковый рот и, главное, совершенно узнаваемое выражение спокойного внимания, словно фотограф вместо аппарата держал перед ним оружие и тот просто ждал, что произойдёт дальше.

Николай Павлович знал это лицо.

Не имя, а именно лицо. Оно несколько раз попадалось ему в Главном управлении Генерального штаба ещё до войны, причём всегда рядом с людьми Особой экспедиции. Там существовало негласное распределение специальностей. Кто-то умел работать с агентурой, кто-то занимался перевозкой людей через границу, кто-то вскрывал почту, кто-то мог незаметно достать документы из хорошо охраняемого сейфа. Этот человек относился к совсем другой категории. Его посылали туда, где человек, слишком сильно вредивший Российской империи, должен был перестать это делать навсегда.

Субботин разыскал двух старых сослуживцев, ещё способных что-то помнить, и показал им фотографию. Первый долго молчал, потом назвал фамилию, которая Николаю Павловичу ничего не сказала, и сразу предупредил, что настоящая она или нет, никто никогда не выяснял. Второй вспомнил больше и, рассмотрев снимок через толстые очки, подтвердил, что тот числился по линии экспедиции, несколько лет ездил в Европу и Азию, прекрасно стрелял, знал языки и отличался редким для такой работы качеством, никогда не рассказывал о своих успехах.

— Потом уехал куда-то перед самой большой войной и не вернулся, — старик вернул фотографию Субботину и пожал плечами. — Куда отправляли, я не знал, а спрашивать тогда было не принято. Если человек из Особой экспедиции исчез, значит, либо погиб, либо ему полагалось исчезнуть. Нас обоих устраивали оба объяснения.

Никакого доказательства родства с Алексеем, разумеется, не было. Мало ли на свете похожих людей, тем более что фамилии не совпадали, документов о семье бывшего офицера не сохранилось, а после последней командировки он мог оказаться где угодно от Константинополя до Харбина. И всё же Николай Павлович обнаружил, что эта версия ему нравится. С ней становились чуть понятнее и казачьи песни, которые Алексей знал слишком хорошо для случайного увлечения, и его привычка обращаться с оружием так, словно этому учили с детства, и особенно то странное спокойствие, с каким зять иногда говорил о вещах, от которых у другого человека менялся голос.

Субботин никому о своей находке не рассказывал и сам не пытался превратить сходство на старой фотографии в доказанное родство. Просто теперь, проходя мимо сабли, висевшей над ковром, иногда вспоминал того человека из Особой экспедиции и думал, что происхождение Алексея, возможно, всё-таки не такое бесследное, как казалось прежде. Этого было вполне достаточно, чтобы больше не искать объяснения каждому его странному умению.

Причём Николай Павлович оказался далеко не единственным, кто пытался этот мир для себя упорядочить.

После первых разговоров с Алексеем, Энтони Ротшильд тоже заинтересовался его происхождением, только действовал совершенно иначе. Там, где русский бывший разведчик ходил по старым знакомым и листал семейные альбомы, английский банкир заплатил людям, умеющим работать с архивами Британского музея, библиотечными фондами, старыми газетами и материалами Королевского географического общества. Задание выглядело почти безнадёжно. Молодой русский офицер из уральской деревни, владеющий английским как профессор, родители без внятного прошлого, несколько противоречащих друг другу дат и никаких прямых следов за пределами Советского Союза.

Однако архивисты прекрасно знали одно старое правило. Если искать достаточно долго и получать за это хорошие деньги, рано или поздно обязательно найдётся что-нибудь интересное, особенно если заранее не требовать, чтобы найденное оказалось правдой.

След вывел их на Эшбернемов, старый английский графский дом, потерявший титул в двадцать четвёртом году. В одной из боковых ветвей обнаружился Эдвард Генри Эшбернем, человек значительно более увлечённый археологией и Востоком, чем семейными делами. Он работал в Персии, Индии, несколько раз проходил по Гималаям, публиковал небольшие статьи о древних культурах Центральной Азии и имел достаточно денег, чтобы организовывать собственные экспедиции, не спрашивая разрешения у университета. Его жена Маргарет ездила почти везде вместе с ним, прекрасно фотографировала, разбиралась в древних тканях и, судя по нескольким письмам, стреляла из револьвера не хуже мужа.

В двадцать первом году у них родился сын Александр а через пять лет года семья снова отправилась в Азию. Последние надёжные сведения пришли из северной Индии в 1929, затем несколько писем из пограничных районов Тибета в 1930, а дальше след обрывался настолько чисто, что даже британские чиновники в своё время не смогли установить, погибли они, ушли другим маршрутом или оказались задержаны местными властями. В семейных бумагах сохранилась фотография, на которой Эдвард сидел возле палатки с винтовкой поперёк колен, Маргарет держала за руку маленького светловолосого мальчика, а на заднем плане стояли вьючные лошади и двое проводников.

Архивист, которому первым попалась фотография Штурмина из советской прессы, положил изображения рядом и написал в служебной записке осторожное английское «возможно».

Дальше началось то, что обычно происходит с хорошей гипотезой, если ей дать достаточно бумаги.

В том же районе и примерно в тот же период отмечалась деятельность советской экспедиции наполовину состоявшей из кадровых офицеров. Официально она решала совершенно безобидные научные и хозяйственные задачи, однако британцы ни на пенни верили советским официальным формулировкам, чтобы принимать их всерьёз. Несколько участников позднее появились в Москве, материалы экспедиции никогда не публиковалась, а среди путевых записей одного европейского путешественника обнаружилось упоминание о русском караване, в котором находилась английская семья и маленький светловолосый ребёнок.

Для начала поисков этого хватило.

Версия получалась почти образцовой. Английский археолог с женой и сыном попадает в тяжёлую ситуацию в Тибете, советская экспедиция вывозит их в СССР а через некоторое время в глухой уральской деревне появляются мужчина и женщина с маленьким мальчиком, причём о своей прежней жизни говорить не любят. Дальше ребёнок растёт где-то в системе, о которой открытых сведений нет, получает прекрасное образование, языки, хорошую физическую подготовку, а к войне оказывается человеком, способности которого никак не соответствуют обычной биографии деревенского паренька.

Даже его умение обращаться с оружием теперь выглядело объяснимым. Археология начала века имела мало общего с аккуратной работой университетского профессора кисточкой возле раскопа. Экспедиции месяцами жили в районах, где ближайшая полиция могла находиться в нескольких сотнях километров, а различие между проводником, контрабандистом и грабителем древностей определялось только тем, кто первым достал револьвер. Ребёнок, выросший среди таких людей, вполне мог увидеть и услышать значительно больше сверстников.

Когда подготовленную справку положили перед Ротшильдом, Энтони прочитал её дважды, долго рассматривал фотографии и в конце концов написал на полях всего несколько слов, велев продолжать поиск, но пока ничего не считать установленным.

И он был совершенно прав.

У Николая Павловича Субботина к этому времени имелся почти такой же убедительный казачий предок, у англичан появился пропавший наследник старого графского рода, а сам Алексей Штурмин, если бы ему показали обе версии, наверняка получил бы огромное удовольствие.

Обе объясняли его происхождение, обе были достаточно правдоподобны, и ознакомься с ними Алексей, он пребывал бы в полной уверенности что обе не имели к истине никакого отношения.

Глава 8

Из предварительной справки Белорусской республиканской комиссии содействия Чрезвычайной государственной комиссии о расследовании злодеяний немецко-фашистских захватчиков на территории Белорусской ССР.