Без страха и упрёка 5 (СИ), стр. 22

Дополнительные трудности создают разногласия между самими союзниками. Американцы требуют скорейшей высадки во Франции. Англичане продолжают настаивать на действиях через Италию, Адриатику и Балканы. Единого плана операций на континенте пока не принято.

Не определён и порядок послевоенного устройства Европы. Между Лондоном и Вашингтоном нет окончательных соглашений по Германии, Польше, Балканам и границам советского продвижения. По этой причине западные представители не располагают политическими условиями, на основании которых можно предложить Германии соглашение и одновременно потребовать от Москвы прекратить наступление.

Переговорные каналы считаю необходимым сохранить. Контакты продолжить, уделяя особое внимание разногласиям между англичанами и американцами и их опасениям в связи с дальнейшим продвижением русских армий.

Начальник VI управления РСХА

оберфюрер СС В. Шелленберг

Март 1944 года

Массовый приток в Советский Союз нового оборудования сразу породил проблему, которой ещё несколько месяцев назад просто не существовало. Станки, прессы, измерительные комплексы и целые производственные линии приходили в сопровождении американских, швейцарских и прочих специалистов, их требовалось ставить, принимать, проверять, беречь от всяких рукосуев и саботажа и, главное, использовать так, чтобы дорогое оборудование не превращалось в украшение заводского цеха. Специальное постановление ЦК и ГКО об этом говорило прямо и так же прямо расписывало перспективы и будущие адреса тех, кто не внял, а чтобы добавить всем мотивации, за процессом наблюдал вездесущий НКВД, изыскав в своих рядах инженеров и технологов.

Конечно можно досрочно выпустить ещё один курс инженерного института, увеличить набор, однако опытного главного инженера, начальника производства или конструктора с двадцатилетней практикой невозможно изготовить постановлением Совнаркома, и даже всесильный ЦК тут не помощник.

И именно тогда в аппарате НКВД вспомнили о людях, которых государство само когда-то отправило туда, куда и Макар телят не гонял.

Сначала речь шла всего о нескольких десятках специалистов, фамилии которых возникли в запросах наркоматов. Потом запросы пошли сотнями, и Берия распорядился не ограничиваться отдельными обращениями, а поднять дела осуждённых инженерно-технических работников, конструкторов, технологов, геологов и научных сотрудников начиная ещё с конца двадцатых годов. Комиссия создавалась как чисто практическая мера, так как стране требовались люди, способные принять иностранное оборудование, понять, что именно привезли американцы, встроить это в существующее производство и через год уже не зависеть от иностранного инженера возле каждого станка.

Через несколько недель чисто практическая мера — по сути кадровая заплатка, начала превращаться в нечто значительно более серьёзное.

По одним делам обвинение рассыпалось уже при первом нормальном чтении так как человек получал десять лет за техническое решение, которое позже спокойно применялось на другом заводе, за спор с начальником, за невыполненный план при отсутствии сырья или за аварию, где следователь назначал виновного раньше, чем специалисты успевали разобраться в причине. В других случаях вина действительно существовала, только между реальным проступком и сроком в двенадцать или пятнадцать лет лежала такая пропасть, что становилось непонятно, чем руководствовался человек, подписывавший приговор.

Лагерь оставался лагерем. Никто не собирался изображать его санаторием, хотя и рассказы о том, будто заключённые там обязательно умирали тысячами от одного появления конвоя, к реальности отношения не имели. Но десять лет тяжёлой жизни за сорванный производственный план или ошибку в расчёте были не наказанием, а уничтожением специалиста, на обучение которого государство до этого потратило другие десять лет.

И Берия, как системный управленец, довольно быстро создал рядом со старой комиссией вторую.

Если дело сфабриковано, существовал тот, кто его фабриковал. Если специалист получал пятнадцать лет там, где даже при доказанной вине хватило бы двух или трёх, или вообще условного срока, существовал следователь, начальник отдела, прокурор или судья, считавший такой срок нормальным. Поэтому одновременно с пересмотром дел инженеров начали поднимать личные дела сотрудников ОГПУ и НКВД, проходивших по этим расследованиям.

Работа пошла неожиданно быстро. Освобождённым специалистам возвращали документы, помогали с жильём, выплачивали компенсации, восстанавливали членство в партии, звания и прежний стаж, а затем предлагали работу там, где их знания требовались стране больше всего. Большинство от предложений не отказывалось. Человек, которого ещё месяц назад выводили утром на лагерную поверку, а теперь селили в отдельную квартиру, возвращали доброе имя и ставили главным инженером новой линии, обычно оказывался мотивирован работать значительно сильнее молодого выпускника, впервые увидевшего завод изнутри.

К концу первого месяца стало ясно, что эта мера неожиданно решила заметную часть кадровой проблемы на новых производствах.

И сразу вылезла некая закономерность, уже совсем не производственная.

Параллельно шла чистка аппарата после дела Хрущёва, Куусинена, Андропова и вскрытой сети Четвёртого интернационала. Людей, связанных с ними непосредственно, оказалось не так много, как сначала опасались, зато слишком многие из них занимали места, где один человек мог влиять на десятки и сотни судеб. Кадровые управления, следственные подразделения, отделы контроля, партийный аппарат, хозяйственные органы. И чем дальше сравнивали фамилии, тем хуже становилось настроение у людей, получавших эти сводки.

Сотрудники, особенно охотно находившие вредительство среди инженеров и научных работников, слишком часто оказывались теми же людьми, которые проходили по материалам о связях с сетью влияния Четвёртого интернационала.

Совпадением это можно было считать один раз. После нескольких десятков совпадений требовалось уже совсем другое слово, особенно для людей, проглядевших всю эту историю у себя под носом.

Берия лично два вечера подряд просидел над сводными таблицами, поднимая старые дела и заставляя приносить ему материалы, которые раньше остановились бы на уровне начальника управления. Картина ему решительно не нравилась. Получалось, что внутри системы, которую он привык считать управляемой и достаточно хорошо контролируемой, годами существовала группа людей, способная направлять репрессивный аппарат против той части общества, без которой современное государство вообще не могло развиваться.

Причём самое скверное заключалось не в том, что кто-то оказался предателем или сознательным участником чужой сети. Такие вещи случались во всех разведках и спецслужбах мира. Гораздо хуже было другое. Система контроля не увидела этого вовремя.

И Берия понимал, что это его личный косяк как главного оператора системы.

Аппарат что ему достался, возник не вчера. Свою родословную он вёл ещё от царской Охранки, имперского уголовного розыска, далее ВЧК Дзержинского, прошёл через ОГПУ, НКВД, многочисленные перестройки, чистки и смены руководства, оброс взаимными проверками, особыми отделами, собственной безопасностью и таким количеством уровней контроля, что иногда казалось, будто внутри ведомства один сотрудник существует главным образом затем, чтобы следить за другим. Лаврентий Павлович считал эту систему далеко не безошибочной, но всё-таки надёжной.

Но теперь перед ним лежали бумаги, доказывавшие, что в ней существовали дыры размером с управление, и система, предназначенная для защиты Советского строя, медленно пожирала его.

Он мог начать исправлять дело тихо. Кого-то убрать на периферию, кого-то арестовать, постепенно пересмотреть старые дела и через несколько месяцев принести Хозяину аккуратную справку, из которой следовало бы, что недостатки выявлены и устранены. Подобный путь был удобнее для ведомства и для него лично как для наркома.