Без страха и упрёка 5 (СИ), стр. 20

Но теперь японский Генеральный штаб смотрел ещё и на ситуацию в Европе, где происходило нечто совершенно странное, и округлял обычно узкие глаза.

Советский Союз, который должен был ещё долго истекать кровью в войне с Германией, вместо этого начинал освобождать миллионы опытных солдат для каких-нибудь совершенно новых занятий. В Токио никто не знал, и не хотел знать захочет ли Сталин после разгрома Германии сохранять нейтралитет, зато прекрасно знали географию Маньчжурии и количество советских дивизий на Дальнем Востоке, которых уже сейчас было достаточно чтобы радостно дать прикурить Квантунской Армии, ломая весь рисунок войны на Тихом океане.

Поэтому японская дипломатия внезапно стала образцом безупречных манер.

Пограничные инциденты, которых ещё недавно хватало, старались гасить на самом низком уровне, ведя работу с рыбаками, представители Токио при каждом удобном случае подчёркивали уважение к пакту о нейтралитете, а в Маньчжурии тем временем сухопутная армия требовала формирования новых частей, самолётов и топлива, а флот почти теми же словами объяснял правительству, что если всё это отправить в Маньчжурию, на Тихом океане всё кончится ещё быстрее.

Решить, от кого именно следует спасать империю в первую очередь, становилось всё труднее, а Американцы, естественно, тоже видели свой интерес прежде всего во вступлении СССР в тихоокеанскую войну.

Будущая встреча только обсуждалась, и Сталин никому не обещал вступить в войну против Японии через определённый срок после капитуляции Германии, не было соглашений по Курилам, Сахалину, портам и железным дорогам. Не было вообще ничего, кроме нейтралитета между Москвой и Токио и растущего интереса Вашингтона к тому, сколько будет стоить изменение этой ситуации.

Первые осторожные американские вопросы Москва встретила с образцовой дипломатической вежливостью: Советский Союз ведёт тяжёлую войну. Советский народ понёс огромные потери. Красная Армия занята разгромом Германии. Все прочие вопросы будут рассматриваться после уничтожения фашизма в Европе.

Перевод на обычный язык получался значительно короче. «Предлагайте».

В Кремле никуда не торопились. Чем быстрее разваливалась Германия, тем дороже становилась потенциальная советская помощь против Японии. Американцам могли понадобиться аэродромы, железные дороги и миллион русских солдат в Маньчжурии для удара по Квантунской армии.

А вот Союзу с каждым днём всё меньше и меньше требовалось от США. Свои проблемы по станкам и материалам он закрывал с впечатляющей скоростью, и понемногу отказывался от некоторых позиций в поставках по Ленд-Лизу. Помощь ведь была совсем не бесплатной, и за неё предстояло рассчитаться живым золотом.

Но Сталин умел ждать, японцы умели считать, а американцы умели производить.

Оставалось только дождаться у кого первого дёрнется веко, и кто первым назовёт цену.

К апрелю сорок четвёртого война окончательно перестала быть исключительно борьбой с Германией и Японией. Берлин ещё управлял армиями, Токио ещё планировал операции, но правительства будущих победителей уже начинали смотреть друг на друга поверх головы противника и прикидывать, кто где окажется в тот день, когда стрелять наконец перестанут.

Европа ещё не знала, где закончится война, зато становилось всё понятнее, что решать судьбу земли станут те, чьи солдаты стоят на этой земле.

Изменение общей обстановки вокруг операций Дома, Энтони Ротшильд почувствовал сразу. За несколько дней исчезли десятки мелких препятствий, каждое из которых ещё неделю назад раздражало ровно настолько, чтобы отнимать время, но не давать повода для открытого конфликта. Банк, потребовавший дополнительное обеспечение под давно согласованную операцию, после повторного рассмотрения внезапно решил, что прежних гарантий вполне достаточно, страховщики без всякой борьбы вернули прежние условия по двум партиям, а экспортная лицензия на оборудование, девять дней лежавшая между двумя ведомствами, прошла оба кабинета за одно утро. Даже представитель министерства, который до этого отвечал через секретаря и ссылался на чрезвычайную занятость, сам предложил встретиться за обедом и обсудить дальнейшее сотрудничество.

Энтони наблюдал за этим спокойно, не спеша приписывать перемены собственному влиянию. За годы работы он уже понял, что в большом бизнесе вчерашний противник сегодня легко становится партнёром, если изменилась цена вопроса, а дружелюбие чиновника чаще всего означает не внезапную симпатию, а появление новой переменной.

Однако, когда почти одновременно пошли дела в Лондоне и Нью-Йорке, а один из американских банков, ещё недавно осторожничавший с советскими контрактами, сам запросил сведения о будущих операциях, Ротшильд приказал собрать всё, что происходило вокруг их русского направления за последние две недели, и к вечеру на его столе лежали семь коротких записок, и каждая по отдельности выглядела совершенно невинно, но сложенные вместе они уже не нравились ему именно своей внешней простотой и понятностью.

Фредерик Моррис приехал в New Court после девяти. Большая часть служащих разошлась, в коридорах стало непривычно тихо, а из приёмной Энтони даже убрали чайный сервиз, оставив только графин воды и две чашки, которыми гости всё равно не пользовались. Моррис вошёл с тонкой папкой, поздоровался и сразу заметил разложенные по столу записки, словно хозяин раскладывал какой-то пасьянс.

— Вы тоже почувствовали динамику? — Спросил он, снимая перчатки и усаживаясь, напротив.

Энтони посмотрел на него поверх очков и подтолкнул пальцем верхний лист.

— За четыре дня люди, ещё недавно проявлявшие удивительную осторожность, внезапно вспомнили, что дом Ротшильдов существует уже не первое столетие и всегда платит по обязательствам. Я был бы счастлив поверить в массовое нравственное перерождение финансового мира, но опыт мешает. Так что произошло?

Моррис положил папку на колени и некоторое время подбирал слова, хотя новость явно распирала его и доставляла почти физическое удовольствие.

— Морганы вошли в игру.

Ротшильд не изменился в лице, только снял очки и положил их поверх бумаг.

— Насколько глубоко?

— Пока никто не знает. Но Ламонт вернулся из Москвы на борту бомбера, после чего люди Морганов внезапно заинтересовались северной Бразилией. Очень быстро нашли какую-то изыскательскую партию возле Марабы, перекупили контракт, дали новые координаты и отправили дальше в глубь страны. Первые сообщения пришли почти сразу. Железная руда с очень высоким содержанием металла, причём выходы нашли не в одной точке, а на довольно большом расстоянии друг от друга, что говорит даже не о месторождении, а о целой рудной провинции.

Энтони несколько секунд смотрел на Морриса, затем медленно откинулся на спинку кресла.

— И координаты им конечно же дал Штурмин.

— Так а кто-ж ещё? — Моррис усмехнулся. — Кремлёвский кудесник в своём репертуаре. Вытащил из рукава ещё одного козырного туза, и сломал всю игру.

Ротшильд встал, прошёл к окну и остановился возле тёмного стекла. С улицы почти не доносилось шума, только редкие машины проходили по узкой улице, отражаясь в мокрой мостовой. Моррис молчал, давая хозяину самому выстроить цепочку, и через некоторое время Энтони повернулся.

— Перескажите последний разговор с ним ещё раз, — попросил Энтони. — Только постарайтесь вспомнить точные слова. Особенно после того, как рассказали ему о наших затруднениях.

— Сначала ничего особенного не было. Подарки, несколько слов о вас. Потом Штурмин спросил, почему вы не приехали сами. Я упомянул возникшие сложности, и он сразу поинтересовался, не связаны ли они с нашей работой с Советским Союзом. Пришлось рассказать про лицензии, страховщиков и банки.

— Как он отреагировал?

— Почти никак, сэр. Выслушал и сказал, чтобы вы не дёргались и не меняли планов.

Энтони оторвался от бумаг.

— Как именно сказал?

Моррис немного подумал, восстанавливая разговор.