Без страха и упрёка 5 (СИ), стр. 19
С союзниками Рейха дело обстояло ещё веселее.
Румынское правительство внезапно обнаружило, что многолетняя дружба с Германией стала до невозможности токсичной, особенно когда советские бомбардировщики начинают утюжить небо над Плоешти превращая современный центр нефтедобычи в океан огня. В Бухаресте люди, ещё недавно объяснявшие населению необходимость войны с большевизмом до победного конца, вдруг явственно увидело этот конец и ужаснувшись, с не меньшей убеждённостью обсуждали, каким образом доказать Москве, что всё это было ужасным недоразумением и вообще произошло совершенно без их участия.
А вот Болгарии относительно повезло. Войну Советскому Союзу она официально так и не объявила, а потому теперь могла с некоторым достоинством изображать государство, случайно оказавшееся среди немецких союзников. Как говорится «Тарас хотел стать электриком, и завидев молнии в петлицах, случайно записался в СС»
Правительства менялись одно за другим, генералы тревожно смотрели на север, дипломаты вдруг вспомнили все обороты речи, существовавшие в болгарском языке и понятные русским, а командиры на местах получали всё более категорические указания не совершать ничего такого, что потом потребуется объяснять русским офицерам.
Но в Москве к этому относились без особой сентиментальности. Если дорогу открывали и немецкие части разоружали или они разоружались сами, советские командиры благодарили и шли дальше. Если начинали стрелять, благодарности откладывались, а в казённик пушки загонялся очередной снаряд.
Тем временем финны уже откровенно искали пятый угол. Маршал Маннергейм, получивший в Москве живительную клизму с напалмом, остро помнил свои ощущения и как мог подробно передал их правительству Финляндии, чему очень способствовали фотографии укрепрайонов вокруг Ленинграда уничтоженных объёмно-детонирующими бомбами. И слова Сталина об уничтожении финской государственности вдруг перестали выглядеть политической гиперболой приобретя пугающие и вполне реальные очертания.
А норвеги по старому доброму обычаю, не дружить с головой, с какого-то норвежского чёрта торжественно вызвали посла Александра Ефремовича Богомолова, выкатив ему какую-то дичь, относительно границ и прочий бред, на что посол просто оставил на столе карту где Норвегия лишалась всего севера скандинавского полуострова, вместе с Финляндией и Швецией, и покинул здание МИДа не говоря ни слова. Он не угрожал, и не пугал, а просто ставил их в известность о новой границе между государствами.
Потому что войска Северного Фронта, уже выдавили немцев с Кольского и успешно гнали их в сторону Норвегии, собираясь остановиться там, где проходила жирная красная линия на карте. Ну или где-то там около. А то вдруг командира дивизии заинтересует вид с мыса в ста километрах южнее? Красота ведь страшная сила.
Венгры тоже лихорадочно искали выход, но рядом с дверью почему-то всё время стояли немцы уже понявшие, что им конец. В Берлине достаточно хорошо понимали настроение Будапешта, поэтому германские части постепенно брали под контроль всё, что могло пригодиться венгерскому правительству для самостоятельной внешней политики. Словакия трещала, в Югославии партизаны чувствовали себя всё увереннее, а немецкие гарнизоны на Балканах впервые начали всерьёз задумываться не о борьбе с партизанами, а о том, каким маршрутом вообще удастся уйти домой и самое неприятное заключалось в том, что дома их никто особенно не ждал.
Сама Германия в это время лихорадочно снимала части отовсюду, где их ещё можно было снять, оставляя на местах подразделения хиви и всякого мусора, набранного по европейским помойкам. Из Франции, Италии, Норвегии, Балкан шли эшелоны на восток, после чего обычно обнаруживалось, что направление, куда их отправляли, за время дороги уже сменило хозяина перейдя в статус советского тыла.
В результате происходило нечто, чего в Лондоне и Вашингтоне ещё год назад боялись представить даже в самых смелых расчётах.
Западная Европа становилась всё слабее защищена именно в тот момент, когда англо-американцы ещё не решили, куда именно собираются высаживаться.
Тегеранской конференции в этом мире не случилось, и никто не пожал друг другу руки над окончательно согласованным планом вторжения через Ла-Манш, никто не связал советские наступления с конкретной датой западной высадки, а потому штабы союзников обладали редкой свободой действий и быстро выяснили, насколько мучительной бывает свобода, когда времени нет.
Американцы требовали вторжения в Южную Францию так как высадка на Средиземноморском побережье позволяла быстро получить доступ к крупным портам, выйти в долину Роны и двигаться к промышленным районам Франции и дальше к Германии. В Вашингтоне считали этот путь относительно простым с понятными перспективами и с подозрением относились ко всему, что напоминало очередную средиземноморскую фантазию британского премьер-министра.
Но Черчилль смотрел на ситуацию с совсем другого угла. Его гораздо сильнее интересовали Адриатика, Триест, север Италии, Любляна, Австрия и всё то пространство, куда с востока уже довольно быстро приближались советские армии. Идея протолкнуть британо-американские войска через Италию и Балканы, ещё недавно выглядела любимой стратегической причудой премьер-министра, но только теперь она неожиданно получила вполне конкретный смысл — если ничего не сделать, русские просто придут туда первыми. А чья власть, того и вера [1]. И вот расползания коммунистической веры в Европе, он категорически не желал.
Спор становился всё менее академическим. Десантные суда перебрасывали с одного направления на другое, штабы переделывали планы, представители армии и флота обвиняли друг друга в неспособности понимать очевидное, а политики каждое утро открывали свежую карту Европы и обнаруживали, что ещё один вариант операции уже потерял смысл.
Кто-то в британском штабе невесело заметил, что союзники великолепно подготовятся к освобождению Европы примерно через две недели после того, как Европа будет освобождена без них.
Шутку сочли неуместной, но через несколько дней её стали повторять уже не как шутку, потому что она стала очень похожа на прогноз.
Польша представляла отдельное удовольствие извечным бардаком и скотством, многократно помноженным на тупой польский гонор.
Как уже сказано ранее, никакой тегеранской договорённости о будущих границах не существовало, так как самой конференции не состоялось, линию Керзона [2] никто в совместных документах не закреплял, польское правительство в Лондоне считало себя единственным законным представителем страны, Москва относилась к этому мнению с равнодушием, а Красная Армия уже находилась там, о чём дипломаты собирались когда-нибудь начать переговоры.
Самих русских эта дипломатическая тонкость вообще никак не волновала. У них были заботы поважнее.
Раскисшие от дождей дороги, склады, мосты, остатки немецких частей, вооружённые формирования самых разнообразных политических убеждений и приказ двигаться дальше. Если очередной польский командир хотел совместно бить немцев, с ним договаривались, но если он хотел вести дискуссии о политическом статусе будущего государства, ему рекомендовали выбрать для этого глухие, окольные тропы, и желали не встречаться с механизированными патрулями СМЕРШа и Внутренних войск НКВД, по вооружению и оснащению более похожих на рейдовые группы тяжёлой пехоты. Пушечные броневики, штурмовая пехота в носимой броне и уже с автоматами под промежуточный патрон и миномётная батарея на двух Студебеккерах, с установленными прямо в кузове тремя миномётами калибра 60 мм.
Тем временем в Вашингтоне набух и практически потёк ещё один неудобный вопрос, созревший почти на противоположной стороне земного шара, а именно в Японии.
Американское сражение за Тихий океан продолжалось, и Токио уже испытывал вполне реальные проблемы без всякого советского участия. Флот отдавал пространство, авиация теряла лётчиков быстрее, чем успевала готовить новых, торговый флот постепенно превращался в разновидность расходного материала, а нефть стоила всё дороже.