Профессор-целитель 2 (СИ), стр. 53

— Арасов, очнись, — сказал я ровно, чтобы не спугнуть ещё сильнее. — Вводи солевой раствор.

Это помогло. Лев наконец-то ввёл канюлю. И по счастливой случайности, не иначе, ему удалось это с первого раза. Затем схватился за шприц и медленно начал вводить раствор из ёмкости.

Капельницы тут ещё не придумали, поэтому приходилось использовать хитрую систему из шприца, ёмкости с раствором и Т-образной трубки. Один конец опускался в ёмкость с раствором, к другому подключали шприц, который работал насосом для раствора. Третий конец трубки соединяли с канюлей в вене.

Неудобный, трудозатратный способ, который требует постоянного присутствия. Но пока придётся действовать так, а потом гляну на складе сифон или соорудим кустарный прообраз капельницы, чтобы не пришлось держать дефицитного лекаря у одного пациента.

Через некоторое время ситуация стабилизировалась. Пациентка задышала ровно, давление восстановилось. Она пришла в себя и глянула на меня измученными глазами.

— Как вы себя чувствуете, любезнейшая? — мягко произнёс я.

Глупый вопрос, но нужно было проверить её реакцию.

— Плохо… — прошептала она.

— Кстати, меня зовут Григорий, — улыбнулся я и подмигнул ей. — А вас как, красавица?

Женщина слабо улыбнулась.

— Света… Никифорова я. Замужем.

Я тихо посмеялся.

— Эх, не везёт мне! Ну, глядишь, зато в лекарском ремесле удача улыбнётся. Отдыхайте, Света Никифорова. Чуть позже я к вам подойду снова.

Лев остался следить за солевым раствором, а Савелия я отвёл в сторону.

— Фух, я уж испугался, — ухмыльнулся он, вытирая пот со лба. — Но справились, а, Григорий Романович?

— Ты перепутал кофеин с Живицей, — напомнил я.

Савелий нахмурился, улыбка исчезла. Он виновато опустил голову, почесал затылок.

— Ну, я как бы… Ну да. Простите, господин Вересаев.

— Сконцентрируйся, Савелий, — строго произнёс я. — Мне нужны помощники, а не малые дети, за которыми глаз да глаз нужен. Это не практика и не теоретический экзамен под присмотром кучи опытных целителей.

Савелий поджал губы, кивнул.

Я взглянул на Льва, который сосредоточенно давил на поршень шприца и наблюдал, как солевой раствор мерно проталкивается в вену.

Значит, Савелий часто отвлекается и путается. Отсюда и забытый тампон во время операции.

А Лев — он просто боится, причём до паники. И не всегда, а только таких вот критических случаев, как резкое ухудшение состояния или операция, где внутренности наружу. Знаний полная черепушка, только воспользоваться ими в нужный момент он может далеко не всегда.

Кстати, про ухудшение состояния. Света наверняка отреагировала на Серебряный настой, который я ей дал, именно он привёл к кризису.

Но почему? Рудниковая зараза так защищается?

Если именно это, то дело плохо. Источник использовать нельзя, настойку тоже, а иммунитета большинству больных не хватит, чтобы справиться с болезнью.

Я должен найти решение.

Глава 22

Приёмная градоначальника встретила меня пылью, духотой и запахом казённых чернил. Секретарь сидел за небольшим столом у самой двери в кабинет.

Худой, сухой. Указательным пальцем с чернильным пятном на последней фаланге он перебирал бумаги и время от времени делал пометки в толстом журнале. Перед ним стояла чернильница, рядом стопка чистых листов и деревянный лоток с табличкой «Для обращений».

Он поднял на меня глаза, но тут же опустил их обратно.

— Иннокентий Арсеньевич занят, — сказал он ровно. — Присаживайтесь.

Я сел на стул у стены и приготовился ждать.

Мысли возвращались к Светлане. Женщина, которую я едва не потерял на третьем этаже, лежала сейчас с солевым раствором в вене. Состояние стабилизировалось, но вопросы остались.

Я дал ей Серебряный настой одной из первых тяжёлых пациентов, и именно у неё случился кризис. Совпадение или закономерность? Пока что пришлось держать их на особом контроле и тоже дать им солевого раствора, чтобы снизить концентрацию Серебряного настоя.

В моей практике уже встречалось подобное. Когда я работал в инфекционном отделении, мы лечили тяжёлые пневмонии антибиотиками. И однажды я наблюдал классическую реакцию Яриша-Герксгеймера: пациенту ввели первую дозу, и на следующий день ему стало хуже. Температура подскочила, давление упало, озноб, слабость.

Она возникает, когда антибиотик эффективно убивает возбудителя, и в ответ на массовую гибель бактерий происходит выброс их токсинов в кровь.

Дежурный уже хотел отменить препарат, но заведующий сказал продолжить и вести наблюдение. И действительно, через день температура пошла вниз, а ещё через три пациент пошёл на поправку.

«Это бактерии огрызаются, — сказал он тогда. — Мы нанесли им урон, и они ответили вспышкой. Но мы сильнее, и пациент тоже сильнее».

Серебряный настой по свойствам напоминал антибиотик. Если кризис у Светланы — это та самая реакция, значит, настой работает и нужно просто перетерпеть. Но если это что-то другое, если настой не подходит для рудниковой хвори, если он бьёт по магической системе, а не по заразе, тогда дело хуже. Мне придётся искать другой путь.

Проверить это можно только на других пациентах, Сейчас Светлана слишком слаба, чтобы перенести ещё один кризис. Но торопиться не стоило. Слишком много неизвестных.

Часы в углу приёмной отсчитывали минуты маятником. За окном слышался стук копыт и редкие голоса. Посёлок жил своей жизнью, не подозревая, что ходит по краю.

Секретарь продолжал перебирать бумаги. Раз в несколько минут он откладывал перо, брал очередной лист, читал, что-то помечал на полях и убирал в одну из стопок справа от себя. Иногда он поднимал голову, смотрел на дверь кабинета, будто ждал сигнала, но оттуда не доносилось ни звука.

Наконец дверь отворилась. Наружу спиной вперёд вышел человек в тёмном мундире с иголочки и начищенных туфлях. Он кланялся, благодарил и пятился, едва не наступив мне на ноги.

— Благодарю покорно, Иннокентий Арсеньевич! Благодарю! Век не забуду вашей милости!

— Ступайте, ступайте, — раздался из кабинета густой голос.

Проситель скрылся в коридоре, а секретарь поднялся и подошёл к двери. На несколько секунд он скрылся в кабинете, а затем вышел и сказал:

— Иннокентий Арсеньевич примет вас, Григорий Романович. Проходите.

━─━────༺༻─────━─

Кабинет градоначальника был обставлен с основательностью. Тяжёлый стол из тёмного дерева, зелёное сукно, шкафы с книгами, а в углу стоял аквариум с рыбками. На стенах: портреты государей, полки с документами и герб Кармашкиных на щите, что висел над высоким креслом.

А рядом с локтем Кармашкина, чуть в стороне от бумаг, лежал небольшой кожаный чемоданчик. Потемневший от времени, с латунными застёжками.

Сам Иннокентий Арсеньевич сидел в кресле и деловито перебирал бумаги. Казалось, они тут только бумаги все и перебирают.

Градоначальник был толстый, с одышкой, с красным лицом. Он поднял на меня взгляд, отложил лист и чуть повёл рукой:

— Господин Вересаев, да? Наслышан, наслышан… Присаживайтесь, прошу.

Я сел напротив. На куда более скромный стул, к тому же с низкой посадкой, из-за которой создавалось впечатление, что Кармашкин, словно царь на троне, великодушно принимал просителей.

— Иннокентий Арсеньевич, у нас эпидемия, — я сразу приступил к делу. — Восемьдесят три больных, фельдшер заразился, неизвестно сколько уже заразились и сейчас ходят с инкубационным периодом, несут угрозу остальным. Мне нужно, чтобы вы ограничили передвижение населения, ввели полный карантин, иначе быть беде.

Кармашкин выслушал, не перебивая. Потом вздохнул и медленно, с сожалением во взгляде и сдвинутыми в домик бровями, покачал головой.

— Голубчик вы мой, Григорий Романович… — Он взял со стола перо, покрутил в пальцах и отложил. — Я вас прекрасно понимаю. Поверьте, я сам не сплю ночами. Думаю, переживаю. Шахтёрский люд — это ведь не просто работники. Это люди! Семьи, дети. Я тут каждого знаю. Каждого.