Профессор-целитель 2 (СИ), стр. 54

Он говорил мягко, почти отечески. И в это время его левая рука легла на кожаный чемоданчик. Пальцы накрыли латунную застёжку, чуть погладили.

— Но поймите и вы меня, — продолжил он. — Империя не может ждать. Руда, которую добывают здесь, идёт на заводы, на фабрики, на армию. Если ввести карантин, это затормозит работу. А затормозить работу значит затормозить шахты. А это уже, прошу прощения, подвести государя! Подвести армию, подвести всех, кто на нас надеется. Я не могу взять на себя такую ответственность. И вы не можете, Григорий Романович.

— Дело не в ответственности, — сказал я. — Дело в том, что хворь распространяется. Если она выйдет за пределы посёлка…

— Выйдет? — он поднял бровь. — А вы уверены, что она выйдет?

— Более чем уверен, Иннокентий Арсеньевич. Фельдшер заразился, служащие заразились. Люди ходят по улицам. Если не остановить это сейчас…

Я старался говорить как можно убедительнее, но Кармашкин будто не слышал. Или слышал, но не то, что я доносил.

— Дорогой мой господин Вересаев, — Кармашкин поднял руку, останавливая меня. — Я ценю вашу заботу и, должен отметить ваше рвение похвально. Правда, это действительно стоит уважения. Но давайте посмотрим на вещи трезво, Григорий Романович. Как вы сказали, в посёлке восемьдесят три больных. Рудниковая хворь, верно? Тимофей Платонович докладывал.

Значит, он в курсе.

— Она самая, — кивнул я.

— Из них большинство — шахтёры, которые и раньше болели рудниковой хворью, — будто со знанием дела кивнул Кармашкин. — Это их профессиональная болезнь. Она у них годами. Вы хотите, чтобы я из-за этого остановил жизнь всего посёлка?

В груди начинало закипать.

— Это уже не та хворь, — объяснил я ровным голосом. — Она изменилась и теперь передаётся по воздуху.

— Допустим, — кивнул он, и его пальцы снова скользнули по чемоданчику. — Допустим, вы правы. Хотя я о таком не слышал ни разу, должен заметить, а я уже пятый год тружусь градоначальником Шахтёрска и уж что-то в этом деле понимаю. Но допустим, вы прав. И что вы предлагаете делать? Закрыть въезд и выезд? Поставить охрану? Вы знаете, сколько людей на это потребуется, и сколько у меня в наличии? Десяток. Десяток человек на весь посёлок, Григорий Романович! Кто будет следить за карантином? Кто будет кормить людей, если они не смогут работать? Кто будет обеспечивать порядок? К тому же, у нас уже введён комендантский час. По настоянию Тимофея Платоновича, между прочим.

— Комендантский час лишь начальная, малая мера, — пояснил я. — Но этого мало для борьбы с эпидемией.

Кармашкин вздохнул, покачал головой и откинулся в кресле. Он смотрел на меня внимательно, почти с интересом, но продолжал ковырять замок на чемоданчике.

— Григорий Романович, — сказал он мягко. — Я вам верю. Правда, верю. Вы молодой, энергичный, образованный. Вы хотите спасти мир, и это прекрасно, похвально, крайне достойно. Но вы должны понять, мир не спасается за счёт других. Если вы остановите шахты, вы спасёте горстку больных, но погубите сотни. Те, кто работает на заводах, те, кто ждёт руду, те, кто строит армию — они тоже люди, им требуется руда. Родине требуется руда, Григорий Романович.

— Эпидемия… — начал было я возражать.

Но он подался вперёд и заговорил, не обращая на это внимания.

— Я сам вчера не спал. Думал о ваших больных, женщинах и детях, которые… эм, ну кашляют. Его голос стал тише, доверительнее. Но оттого ещё фальшивее и противнее. — О несчастных, которые лежат с температурой. Я ведь не железный, и я тоже человек. Но я не могу действовать на эмоциях, Григорий Романович. Мне приходится думать о всех, кто от нас зависит. Мы ведь звено цепи, понимаете? И должны быть сильными, чтобы цепь не порвалась.

Хотелось ему врезать. Хорошенько так, с отмашкой, прямо по жирной лживой морде.

Но я тоже не мог действовать на эмоциях, так проблему не решить, но можно заработать новых.

Я вздохнул, угомонил гнев и сказал:

— Тогда хотя бы отправьте депешу в Петербург. Мне нужны лекарства, люди, помощь.

— Депешу… — повторил он и снова коснулся чемоданчика, забарабанил толстыми пальцами по старой коже. — Да, конечно, несомненно… Но есть проблема — телеграф сломался, как раз пару-тройку дней назад. Но не волнуйтесь, я уже распорядился, и… скажем, завтра-послезавтра телеграфист выйдет, починит, и мы всё отправим.

— Он болен? — насторожился я.

— Болен, — согласился Кармашкин. — Но не смертельно, насколько мне известно. Поправится — выйдет. А пока… пока мы можем написать письмо. Послезавтра как раз ожидается…

— Письмо будет идти долго. — Я откинулся на спинку стула и холодно взглянул на градоначальника.

Он заметил это, сбросил улыбку. Кивнул.

— Несомненно, — голос его стал менее дружелюбным. — Да, придётся подождать. Но это лучше, чем ничего, верно? И, быть может, вы уже успеете справиться с болезнью собственными силами.

Он снова улыбнулся, посмотрел на меня с доброжелательным лицом. В его улыбке было столько отлично сыгранной искренности и желания помочь, что многие бы повелись на игру.

Его левая рука снова легла на чемоданчик, пальцы нетерпеливо теребили латунный замок.

И вдруг замок щёлкнул, чемодан приоткрылся, и из узкой щели выглянули пачки ассигнаций.

Кармашкин торопливо хлопнул по чемодану и закрыл замок.

— Кхм, да… — занервничал он, но быстро взял себя в руки. — Понимаю вашу тревогу, Григорий Романович, и полностью разделяю её. Но давайте не будем горячиться и верить, что всё образуется. Главное — не паниковать. Паника — это худшее, что может быть в такой ситуации. Мы справимся. Я вам обещаю.

Он поднялся, протянул мне руку, давая понять, что разговор окончен…

Я пожал её. Сухая, тёплая ладонь, в два раза больше моей. Но рукопожатие слабое, скользкое.

— Всего доброго, Григорий Романович. И не волнуйтесь. Мы со всем справимся!

Я скупо кивнул и покинул кабинет.

━─━────༺༻─────━─

На выходе из администрации и невольно выдохнул. Разговор с Кармашкиным оставил послевкусие, будто я пожевал бумагу — вроде и не отравился, но и пользы никакой. Градоначальник навешал мне лапши на уши: и о людях он думает, и ночами не спит, и помощь обязательно будет. Только по итогу не решил ничего. Ни ограничений, ни депеши, ни даже конкретного срока, когда телеграф починят. Ждать от него помощи не стоило. Он просто говорил красиво, пока его рука поглаживала чемоданчик с ассигнациями.

Степан ждал меня у крыльца. Повозка стояла чуть в стороне, лошади понуро опустили головы. Извозчик смотрел на меня с любопытством.

— Ну что, Григорий Романович? Договорились?

Я махнул рукой и забрался в повозку.

— Будто предвыборную речь прослушал.

— Чего? — не понял он.

— Да так… Ничего он делать не будет. Будто не понимает, что и сам может схватить заразу.

Степан усмехнулся, натянул вожжи, и лошади тронулись.

День выдался на удивление ясным. Солнце пробивалось сквозь редеющий туман, и Шахтёрск представал передо мной в неприглядном свете. Улицы, которые не убирали, кажется, с самого основания посёлка. Лужи, которые никто не осушил после недавнего дождя.

Одна из них, огромная, разлилась прямо посреди дороги, и все обходили её по грязной каёмке деревянного тротуара или по краю дороги. Кособокие заборы, отвалившаяся штукатурка на домах, покосившиеся террасы.

А рядом кипела жизнь. Женщина вывесила бельё во дворе, мальчишки гоняли обруч по переулку, старик сидел на лавочке и курил трубку. Кто-то вёз тележку с дровами, кто-то возвращался с рынка. Посёлок жил обычной жизнью, не подозревая, что ходит по краю. Или зная, но не веря. Так бывает: пока беда не постучала в твою дверь, ты думаешь, что она где-то там, у других.

Я смотрел на эту будничную суету и думал, сколько из этих людей уже заражены? Сколько из них завтра явятся ко входу в фельдшерский пункт, и для них придётся искать место в переполненных палатах?

— Градоначальнику это не грозит, — сказал вдруг Степан.