Профессор-целитель 2 (СИ), стр. 40

Он ткнул пальцем внутрь шкатулки.

— Вот здесь должны стоять два кристалла. Небесно-синие, с серебристой искрой! Я выписывал руду из Шахтёрска, затем у ювелира заказал огранку, платил вперёд. На это и пришлось брать в долг у этих негодяев! А это… — он подцепил ногтем тусклый серый камень. — Это пустышки, обычная истощившаяся руда. Их где угодно можно купить за копейки.

Я молчал. Вот, значит, как.

— Кристаллы были дорогие? — спросил я.

— Очень, — Емельян прикрыл глаза. — И редкие.

Он замолчал. Я смотрел на потухшие кристаллы, на его избитое лицо и думал о том, что обязан починить аппарат.

— Я раздобуду нужные кристаллы, Емельян Сергеевич. Обещаю, — заявил я. — Вы должны получить причитающуюся награду.

Взгляд Емельяна снова изменился. Глаза заблестели, и по щеке медленно скатилась слеза.

Так много человеку надо — всего лишь признание его заслуг. Его пальцы крепче обхватили корпус Контура.

Некоторое время мы молчали, но затем я решил задержаться и немного поговорить с Емельяном. Наше знакомство прошло не в лучших условиях, а я планировал в дальнейшем плотно с ним сотрудничать.

К тому же мне не хотелось уходить, любопытство грызло изнутри. Было интересно, как именно работает Контур, чем он отличается от аппаратов ЭКГ, знакомых мне по прошлой жизни. И как вообще нищий изобретатель из трущоб придумал такой аппарат? Именно этот вопрос я и задал.

А ответ меня обескуражил.

— У меня был друг, Григорий Романович, — с печальной улыбкой произнёс Емельян. — Он был магом, но однажды отдал слишком много сил, чтобы спасти пациента… Меня. — Он пристально взглянул мне в глаза, и во взгляде таилась глубокая вина. — Он спас меня, господин Вересаев, но сам лишился своего Источника. Я хотел помочь и решил создать Контур души, чтобы улавливать мельчайшие импульсы Источника. Но не успел. Мой друг не выдержал боли и погиб, пытаясь заглушить её всем, чем мог.

История про лекаря, который не выдержал недуга, была мне знакома. Задорин её рассказывал.

Но в рассказе Емельяна меня особенно зацепило другое.

— Контур души? — тихо, с придыханием произнёс я. — И… вам удалось его создать?

Глава 17

— Как себя чувствуете, Мария Демьяновна? — спросил я. — С виду — отлично.

Мария сидела в кресле у окна, укутанная в пуховый плед. Бледная, но уже не та серая тень, что лежала на кровати в тот вечер. Глаза живые, щёки порозовели. А искренняя, широкая улыбка, какой я не видел у неё раньше, будто делала комнату светлее.

— Отлично себя чувствую, Григорий Романович! — заявила девушка. — Считаю, что уже здорова.

Большие глаза засияли упрямостью, ей явно надоел постельный режим. Острое лицо, живая мимика, тонкий прямой нос. Она куда больше походила на свою мать, чем на простоватого внешне отца, на которого Петя как раз был очень похож.

— Это вы погодите коней гнать, — улыбнулся я. — Давайте сначала вас осмотрю, и уж сам решу, здоровы вы или нет.

За моей спиной стояли Демьян Афанасьевич и Маргарита Владимировна. Отец — с каменным лицом, но пальцы теребили край жилета. Мать сидела тихо с влажными глазами, и платок в её руке был скомкан в тугой комок.

Очень уж они беспокоились за дочку, даже когда той ничего не угрожало. Но объяснять это бессмысленно, ведь иногда эмоции сильнее здравого смысла.

Я взял Марию за запястье и нащупал пульс. Удары отдавались под пальцами ровно, уверенно, без прежней учащённости, что была при первых осмотрах. Я считал, глядя не на часы, а на её лицо — на то, как она дышит, как держит спину, как чуть подаётся вперёд, будто хочет встать.

— Шестьдесят восемь, — сказал я, отпуская руку. — Для вас это уже норма.

Я приложил тыльную сторону ладони к её лбу. Кожа была прохладной, влажной только от лёгкой испарины в тёплой комнате. Сильного жара не было, лишь слегка горячий лоб.

— Откройте рот, — попросил я.

Она послушалась. Я заглянул в горло, отметил розовый цвет, без налёта и отёка. Язык чистый. Ничего тревожного.

— Теперь лягте на спину, если можете. Мне нужно осмотреть живот.

Демьян Афанасьевич шагнул было вперёд, чтобы помочь дочери, но я остановил его жестом. Мария справилась сама — медленно, придерживаясь за подлокотники, опустилась на кровать. Я присел рядом и положил ладони на её живот, чуть выше повязки.

— Дышите животом, — попросил я. — Глубоко, но без напряжения. Если будет больно, сразу говорите.

Она вдохнула. Я почувствовал, как под моими пальцами поднимается и опускается её живот — мягкий, без вздутия, без напряжения мышц.

Осторожно прошёлся пальцами по всей области вокруг повязки, проверяя, нет ли уплотнений, местного жара или болезненных точек. Мария не вздрагивала, не задерживала дыхание. Только один раз чуть поморщилась, когда я коснулся самого края повязки.

— Здесь? — переспросил я.

— Немного, — призналась она. — Но не больно. Просто… чувствуется.

— Это нормально: швы заживают, ткани тянутся. Со временем пройдёт.

Я отнял руки и выпрямился. Мария вопросительно взглянула на меня, но я не спешил с выводами — сначала нужно было посмотреть на саму рану, а не на повязку.

— Разрешите, я сниму бинт? — сказал я, доставая из саквояжа чистые салфетки и склянку с йодом. — Нужно проверить, как заживают швы.

Она кивнула и чуть приподняла край рубашки. Но взгляд отвела, а щёки чуть покраснели.

Я аккуратно размотал бинт. Слой за слоем, старался не тянуть кожу. Но Мария тихо шикнула и поморщилась, а Маргарита Владимировна подалась было ближе. Демьян Афанасьевич удержал её за локоть.

Под бинтом открылась узкая полоска рубца — ровного, без единого признака воспаления. Края сомкнуты плотно, без расхождения, кожа вокруг не красная, не горячая. Я провёл пальцем вдоль шва, проверяя, нет ли уплотнений под кожей, и не нащупал ничего тревожного — только естественную после операции плотность тканей.

— Хорошо, — пробормотал я, скорее себе, чем ей. — Очень хорошо. Скоро можно будет снимать швы, но пока динамика отличная.

Я смочил салфетку йодом и осторожно обработал края шва — не сам рубец, а кожу вокруг, как учили когда-то давно, в другой жизни. Затем наложил свежую, сухую салфетку и принялся заматывать чистым бинтом.

Мария лежала неподвижно, только снова чуть поморщилась, когда я затягивал узел.

— Не туго? — спросил я.

— Нет, — она помотала головой. — Нормально.

Я закончил, расправил бинт, чтобы тот не давил складками, и только тогда снова сел на стул рядом. Рана заживала именно так, как должна заживать у молодой и здоровой девушки.

— Пульс хороший, — повторил я скорее для родителей. — Температура небольшая, живот мягкий, вздутия не наблюдаю. Послеоперационная рана чистая, заживает без осложнений.

— Значит, всё хорошо? — Маргарита Владимировна подалась вперёд, и на этот раз Демьян Афанасьевич не стал её держать.

А Мария заулыбалась.

— Всё хорошо, — кивнул я. — Но не идеально.

Мария насторожилась. Улыбка чуть померкла, а в глазах мелькнула тревога.

— А что не так, Григорий Романович?

— Ничего страшного, — поспешил я успокоить её. — Просто вы слишком торопитесь.

Я уже знал, о чём она думает. Она сидела в кресле не потому, что ей было тяжело вставать, а потому, что ей не терпелось вернуться в танцевальный зал. Это читалось в ней безошибочно — в том, как она то и дело поглядывала в сторону двери, как подбирала под пледом ноги, будто готовилась в любой момент вскочить.

Думаю, после осмотра она уже хотела мчать в свою студию и выделывать кульбиты.

— Григорий Романович, — начала она, — я уже почти не чувствую боли. Я могу ходить, могу стоять. Мне кажется, я могу…

— Танцевать? — я поднял бровь.

Она кивнула.

— Нет, — отрезал я.

— Но…

— Мария Демьяновна, я сейчас скажу чуть строже. Вы перенесли тяжёлую операцию. Аппендицит был запущен, отросток находился не там, где обычно, и уже начал гнить. Мы удалили его в последний момент, и если бы я приехал на день позже, разговаривал бы сейчас не с вами, а с вашим отцом — о похоронах.