Профессор-целитель 2 (СИ), стр. 39

— Емельян Сергеевич, — я присел рядом, взял его за запястье. Пульс частил, но оставался ровным. — Посмотрите на меня.

Он не смотрел. Глаза закатились, дыхание сбилось. Тошнота, головокружение, слабость — классические признаки сотрясения. Сотрясение я заподозрил ещё при первом осмотре, а теперь симптомы стали явными.

— Так, — сказал я, поднимаясь. — В больницу.

Емельян что-то пробормотал, но разобрать было невозможно. Я подхватил его под руки, помог встать. Он обмяк, повис на мне, ноги почти не держали. Пришлось взять его на плечо.

Емельян был худощавым и лёгким. Навскидку килограмм шестьдесят, но всё равно давался тяжело.

Я подхватил саквояж и вывел его из квартиры. Дверь прикрыл, но вряд ли это поможет спастись от воров, если те захотят поживиться. Но сейчас важнее сохранить самого Емельяна.

Под ногами заскрипели ступени, но я уже не обращал внимания на тяжесть. Больше беспокоился, что Емельяна вело всё сильнее: он вот-вот потеряет сознание.

На улице ливень не прекратился — вода лила сплошной стеной, заливала тротуары, стучала по крышам. Но холодная вода чуть взбодрила побитого гения.

Я глянул в сторону трамвайной остановки, но там никого не было. Экипажа поблизости тоже. Пришлось идти пешком до угла, где обычно стояли извозчики, и наконец-то повезло — один ждал, нахохлившись под дождём.

— В больницу, — бросил я, затаскивая Емельяна в карету. — Быстрее.

Извозчик глянул на нас, на мокрого, окровавленного пассажира, но ничего не сказал. Забрался на повозку, хлестнул лошадей, и экипаж тронулся.

Емельян лежал на сиденье, привалившись к стенке. Глаза были прикрыты, губы шевелились — он что-то бормотал, но я не разбирал слов. Я держал его за запястье, считая пульс. Сто десять. Дыхание поверхностное.

— Потерпите, — сказал я, хотя не был уверен, что он слышит. — Скоро будем на месте.

Через двадцать минут экипаж остановился у больницы при университете. Я расплатился с извозчиком, вытащил Емельяна и потащил к входу. Дежурный фельдшер узнал меня и бросился навстречу.

— Григорий Романович! Что случилось?

— Сотрясение, — коротко бросил я. — Избит, ушибы в области груди, левого плеча и правой ноги, несколько рёбер треснули. Нужна палата, целитель и наблюдение. Кто сейчас дежурный лекарь?

— Добронравов. — Служащий подхватил Емельяна с другой стороны, и вместе мы дотащили его до входа.

Внутри уложили беднягу на скамейку, подвинув других ожидающих пациентов, и служащий убежал.

Через минуту он вернулся с каталкой и двумя санитарами. Емельяна уложили, повезли внутрь. Я шёл следом, вытирая мокрое лицо ладонью.

Что он хотел сказать? Аппарат работает. Просто… что — просто?

Скоро я узнаю. Емельян в безопасности — теперь ему ничего не угрожает. Такие люди должны есть вдоволь, жить в радость и творить на благо людей, а не терпеть избиения от всяких негодяев!

━─━────༺༻─────━─

Емельяна уложили в палате на втором этаже. Добронравов занимался им больше часа — останавливал кровь, залечивал трещины в рёбрах, снимал отёк с заплывшего глаза.

Я хоть и лекарь, но ждал в коридоре, привалившись к стене, и слушал, как за дверью тихо переговариваются целитель и служащий.

Наконец дверь отворилась, и Михаил Иванович вышел, вытирая руки полотенцем. Служащий, мой знакомый Генка Кулак, кивнул в приветствии.

— Ну, ваш найдёныш будет жить, Григорий Романович, — с улыбкой сказал Добронравов. — Сотрясение средней тяжести, но ничего критичного. Рёбра треснули, перелома нет, кровь я остановил, отёк снял. Через пару-тройку дней встанет, а через неделю сможет бегать и прыгать.

— Спасибо, Михаил Иванович, — кивнул я.

— Не стоит, — он передал Генке полотенце и поблагодарил его: — Спасибо.

Генка ещё раз кивнул и ушёл. А Добронравов закинул руки за спину, проводил его взглядом. Затем обернулся ко мне.

— Но у меня к вам вопрос, Григорий Романович. Где вы откопали такого пациента?

Я пожал плечами.

— Так сложились обстоятельства.

— Обстоятельства… — повторил Добронравов, и в его глазах мелькнула усмешка. Он понимал, что я не договариваю, но настаивать не стал. — Ладно, не моё дело. Если понадоблюсь, я в дежурке.

Он похлопал меня по плечу и пошагал по коридору. Я проводил его взглядом, затем толкнул дверь и вошёл в палату.

Емельян не спал. Он лежал на боку, подложив ладонь под щёку, и смотрел в стену. Лицо порозовело, дыхание выровнялось, опухоль спала. Однако взгляд ещё оставался мутным, в нём читались слабость и боль. Силы ещё не вернулись, а такие удары даже после целителя будут напоминать о себе долго.

— Емельян Сергеевич, — позвал я.

Он медленно повернул голову. Увидел меня, и в глазах промелькнуло узнавание.

— Григорий… Романович? — прошептал он разбитыми губами.

Хмурился, верно, с трудом вспоминал моё имя.

— Лежите, — я присел на стул у койки. — Не напрягайтесь.

— Спасибо, — сказал он. — Вы… вы меня вытащили.

— Вытащил, — согласился я. — И хочу задать пару вопросов.

Емельян слабо улыбнулся.

— Про аппарат?

— Про него, — кивнул я. — Вы сказали, он работает. Я верно понимаю: Контур улавливает импульсы сердца и помогает определить его состояние? Позволяет обнаружить скрытые недуги?

Он помолчал, глядя в потолок. Затем сказал:

— Да, вы правы, Григорий Романович. Почти правы… И он работал, уж поверьте. Мне удалось его проверить, прежде чем его у меня забрали.

— Бандиты?

Емельян кивнул.

— Те же, что и сегодня. Двое. Я их запомнил. — Он поморщился. — В прошлый раз они искали деньги, но забрали Контур. Но им было мало, и они потребовали больше. Сегодня пришли снова и ничего ценного не нашли. Откуда? Я и так сводил концы с концами! Тогда они разозлились и… — он не договорил, только поморщился.

Интересно, это опять Крысы? Или люди из банды под их контролем. Расспрашивать у Емельяна не хотелось, чтобы не тревожить его воспоминания. Да и не даст это ничего, я не городской мститель, чтобы вылавливать всяких негодяев.

— Я уж думал, он сгинет, — печально сказал Емельян. — А он, значит, на какой-то аукцион попал?

Я кивнул и полез в саквояж. Достал Таинственную шкатулку, поставил на тумбочку рядом с койкой.

Емельян замер. Потом медленно, с усилием приподнялся на локте. Боль он будто не замечал — глаза загорелись, как у ребёнка, которому вернули любимую игрушку.

— Дай… дайте, — прошептал он.

Я подвинул шкатулку ближе. Емельян притянул её к себе, с нежностью провёл пальцами по стенкам, по прорезям, по рычажку. В тех местах, где виднелись свежие царапины, он задерживал пальцы и недовольно хмурился. Затем открыл крышку, заглянул внутрь, что-то потрогал.

— Живой, — пробормотал он. — Целый. Я думал, разобьют.

Он копался внутри, что-то подкручивал, что-то проверял. Боли Емельян уже не замечал — лицо разгладилось, движения стали точными, уверенными.

Я видел перед собой не избитого человека, а мастера, который снова держит в руках своё творение.

В нём вообще было что-то удивительно светлое. После всего пережитого — ни злобы, ни ожесточения. Даже мне он доверился почти сразу.

— Я нарочно схему испортил, — пробормотал он, не отрываясь от работы. — Когда понял, что заберут. Услышал шаги, ругань, и по-быстрому поменял контакты. Думал, не смогут воспользоваться.

— Они и не смогли, — улыбнулся я. — Они думали, что Шкатулка сводит с ума или читает мысли, если подключить её к голове, но это всё их догадки.

— Дурачьё! — хмыкнул Емельян. — Я сейчас… сейчас всё верну как надо.

Он подцепил ногтем какой-то контакт, повернул, что-то щёлкнуло. Затем замер, нахмурился, заглянул внутрь ещё раз.

И откинулся на подушку.

— Он не работает, — сказал он тихо, глухо.

— Я знаю, — кивнул я. — Поэтому и пришёл.

— Нет, вы не понимаете, — Емельян повернул голову, и в глазах у него стояла настоящая боль, не от побоев. — Я схему вернул. Но он всё равно не работает. Потому что питающие кристаллы, на которые я брал деньги в долг, исчезли. Вместо них — потухшие. И не те, что нужны.