Профессор-целитель 2 (СИ), стр. 33

Получилось — отлично. Но как-то быстро он согласился.

— Конечно, если мы договоримся о достойной оплате. Вы же понимаете? — добавил Павел Лукьянович.

А! Ну теперь всё куда понятнее. Правда, у меня осталось меньше десяти рублей.

Но что-нибудь придумаю.

— Конечно, — кивнул я. — Думаю, мы найдём общий язык.

Я рассказал ему всё, что знал о неизвестном гении. Изложил историю, которую слышал от аукциониста в сухих фактах. Мол, был человек, изобрёл аппарат, но сам же от него пострадал. И подкрепил некоторыми фактами из документов, которые прилагались к «Таинственной шкатулке».

Например, дату изготовления, хотя она и была с пометкой «вероятная». И адрес, где она была приобретена. Адрес находился неподалёку, и если кто-нибудь сбагрил гения в дурку, то его с большой вероятностью привезли бы именно сюда.

К сожалению, документ не содержал имён. Да и вряд ли на полулегальном аукционе можно было найти подлинные и честные документы. Но это было единственное, что у меня есть. Так что я не надеялся на особые успехи, лишь бы получить хоть какую-то зацепку.

Однако Павел Лукьянович приподнял уголки губ в улыбке, от которой стало немного не по себе.

— У меня для вас хорошие новости, Григорий Романович, — сказал он. — Кажется, я знаю, о ком идёт речь.

Глава 14

Тяжёлая железная дверь захлопнулась за моей спиной. Мы с Павлом Лукьяновичем оказались в тесном жутковатом коридоре на минус первом этаже.

Вдоль потолка тянулись линии холодных кристаллов освещения. А по коридору тянулся ряд закрытых дверей — тяжёлых, с окошками на засовах.

— Идите за мной, Григорий Романович, — пригласил глава лечебницы. — И не волнуйтесь. Это место не столь мрачное, как кажется на первый взгляд.

— Отчего ж мрачное? — огляделся я. — Стены вон белые, светлое получается.

Павел Лукьянович слегка приподнял уголки губ и обернулся к здоровенному служащему в белом халате, который сидел за дежурным столом у дверей. На лице у здоровяка почти отсутствовал интеллект, но силой он наверняка мог соревноваться с быками.

— Прохор, семнадцатый не буянил?

— Нет, Павел Лукьяныч, — пробасил здоровяк.

— Хорошо. Сторожи.

Павел Лукьянович пошагал дальше, я последовал за ним. Акустика тоже нагоняла жути. Каждый шаг разносился эхом, но звук будто обрывался на полпути. Словно само эхо ловили и запирали за одной из этих дверей.

Я держал папку с личным делом на пациента Е. С. Корчагина, которую листал по пути. Она была новой, даже пахла клеем. А история болезни удивительно точно повторяла легенду, которую излагали на аукционе. Вот это и настораживало больше всего.

Напротив двери с табличкой «017» Павел Лукьянович остановился и снял с пояса тяжёлую связку ключей. В гнетущей тишине звон металла показался очень громким.

Но прежде чем вставить ключ в замочную скважину, Павел Лукьянович отодвинул засов окошка и натянул улыбку пошире.

— Емельян Сергеевич, здравствуйте. Как поживаете?

Из палаты раздался сумасшедший смех и возглас:

— Хорошо, Павел Лукьянович. Я поживаю лучше всех.

Павел Лукьянович кивнул мне, чтобы я подошёл и взглянул на пациента. Внутри, за решётками окошка, показалось умное лицо молодого человека лет тридцати. Чёрные кудри, лёгкая щетина. Если бы не бегающие, лихорадочно блестящие глаза, я бы подумал, что он попал сюда совершенно случайно.

Пациент сидел на одноместной узкой койке, помимо которой в палате располагался лишь стульчак в углу, отгороженный низкой ширмой. А на полу валялась пара мягких игрушек: медвежонок и заяц.

— Вот он, ваш сумасшедший гений, Григорий Романович. Жив и здоров. Ну, физически, — поправился Павел Лукьянович.

— Вижу, — нахмурился я, вглядываясь в лицо этого человека. — Он настолько плох, что сидит в одиночной камере?

— Не в камере, а в палате, — поправил Павел Лукьянович. — И он не в тюрьме, поэтому не сидит, как вы выразились, а проходит лечение.

Хрен редьки не слаще.

— Емельян Сергеевич попал к нам с повреждением рассудка, — объяснил он. — Довольно буйный пациент, но лишь временами. Чаще всего он вполне себе безобиден. Но в приступах бывает опасен для себя и окружающих, потому и содержится отдельно.

Емельян сидел на койке, поджав колени к груди, и покачивался вперёд-назад. Он нас будто не замечал, увлечённый невероятной картиной, которая мелькала у него перед глазами.

— Что ж, свой товар я показал, — продолжил Павел Лукьянович. — А теперь давайте обсудим плату. Вы хотите ему помочь. Но если пожелаете забрать его отсюда, это будет непросто, совсем непросто. Более того, мне придётся пойти на служебное преступление, Григорий Романович.

— Хватит набивать цену, — сказал я ровно. — Чего вы хотите?

Павел Лукьянович кивнул, повернулся, взглянул через окошко и произнёс:

— Деньги, Григорий Романович. Деньги. Большинство проблем и бюрократических заморочек можно решить благодаря деньгам. В этих вопросах я довольно прозаичен.

Зараза. У меня меньше десяти рублей, но вряд ли он имеет в виду подобные суммы.

С другой стороны, деньги — это самое простое, чем можно расплатиться за услугу. Я смогу их раздобыть, так или иначе.

Вот только меня что-то смущало в этой ситуации.

— И сколько вы хотите? — спросил я.

— Сто рублей. Половина сейчас, половина после завершения сделки. И этот несчастный ваш — делайте с ним что хотите.

Подобное предложение само по себе уже многое говорило об этом человеке. Вряд ли можно законно купить человека, пусть даже и сумасшедшего. Так что верить ему на слово я не собирался. Однако вслух я произнёс другое:

— Что ж, вполне разумная сумма, Павел Лукьянович. — Я посмотрел на него, чуть улыбнулся. — Однако прежде чем заключать какие-то сделки, я бы хотел удостовериться, что, как вы выразились, товар будет мне полезен.

Лицо Павла Лукьяновича не выражало ничего. Лишь лёгкая, натужная улыбка. Даже уголки губ не дрогнули.

Но он сделал небольшую паузу, прежде чем ответить. И это выдало сомнение.

— И какого рода проверку вы желаете? — спросил он.

— Я хочу поговорить с пациентом. Дайте мне пару минут наедине, и если он покажется мне полезен, я вернусь с деньгами.

Снова пауза.

Но затем Павел Лукьянович провернул ключ в замочной скважине и со скрипом отворил тяжёлую железную створку.

— Прошу, — рукой указал он. — Емельян Сергеевич в вашем полном распоряжении. Но будьте осторожны, Григорий Романович. Агрессия неконтролируема и может возникнуть в любой момент.

— Благодарю за предостережение, — кивнул я и шагнул внутрь.

Дверь за моей спиной захлопнулась, и нехорошее предчувствие щекотнуло меня по спине. Плохая вентиляция, отсутствие окон, запах пота и лекарств — да здесь и здоровый человек сойдёт с ума. Что уж говорить об изначально больном.

Я подошёл к качающемуся на кровати человеку. Впалые щёки, морщинистое лицо и улыбка жутковатая и бессменная. Глаза его бегали, будто пытались сфокусироваться на мне. Но это не получалось.

— Здравствуйте, — начал я разговор. — Меня зовут Григорий Романович. Но вы меня не знаете. Пожалуйста, представьтесь. Как вас зовут?

Пациент улыбнулся ещё шире.

— Емельян Сергеевич меня зовут, — ответил он быстро, будто заученной скороговоркой. — Фамилия Корчагин, да-да-да-да. Родом из Тамбовской губернии, а проживаю в Петербурге. Да-да-да-да! А родился я в… — он на пару мгновений сдвинул брови и задумался. — В 1868 году! Да-да-да-да, именно в 1868 году!

— Благодарю, — кивнул я.

Очень уж подробное представление. Но он ведь сумасшедший. Наверное, чего-то подобного стоило ожидать.

— Подскажите, Емельян Сергеевич, кто вы по ремеслу?

— О-о-о, — протянул он довольным голосом. — Я, Роман Григорьевич, изобретатель! Да-да-да. У меня своя мастерская.

Емельян горделиво приподнял подбородок и даже спустил ноги с кровати. Но не заметил, что перепутал моё имя с отчеством.