Профессор-целитель 2 (СИ), стр. 32

Пульс поднимался: пятьдесят пять, шестьдесят, шестьдесят четыре.

Скоро операция вернулась в рабочий поток. Я перестал считать, отошёл от Анны и продолжил контролировать процесс.

Работа была кропотливой. Но уже через два часа Петя облегчённо выдохнул:

— Свободен. Нерв свободен.

Анна погасила магию и открыла глаза. На мгновение в операционной стало очень тихо — только эфир, гул кристаллов и дыхание шести человек.

— Кровоток восстановлен, — подтвердил Петя. — Она стабильна.

Я на всякий случай и сам проверил состояние Маргариты. Пульс шестьдесят восемь, давление поднималось, зрачки реагировали на свет.

Анна отошла, освобождая пространство служащей. Та наложила на место операции повязку с обезболивающей алхимической мазью, чтобы по пробуждении Маргарита не мучилась от боли. Мы обошлись без вскрытия, но нерв ещё некоторое время будет ныть.

Анна взглянула на меня, слабо улыбнулась. На её лбу выступил пот, который не успели вытереть, а лицо побледнело. Сегодня все постарались на славу, но основная нагрузка легла именно на её плечи.

Петя отнял руку от нерва и обессиленно привалился к ближайшей стене, но устоял. Его свечение плавно растворилось в воздухе.

Я тихо вздохнул, выпрямился. И обратился ко всем присутствующим:

— Операция завершена. Благодарю вас за работу, коллеги. Вы все большие молодцы.

━─━────༺༻─────━─

Солнечный день в Питере быстро сменился пасмурным вечером. И когда я вышел из больницы, остановился на тротуаре и вдохнул холодный, влажный ветер. Небо уже затягивало серым полотном облаков.

— Надо бы купить зонт, — нахмурился я, глядя наверх.

И почувствовал, как на щеку плюхнулась мелкая капля.

Я пошагал дальше по дороге. Оставшийся день у меня был свободен, и я решил посвятить это время поиску того неизвестного гения, который изобрёл ЭКГ.

И ещё нужно будет занести отчёт о моём приключении в клубе Строганову. Не знаю, кто такой странный человек, что подсел ко мне в карету. Но что-то подсказывало: не стоит пренебрегать его словами.

Но это после. Сначала я направился в психиатрическую лечебницу, которая располагалась недалеко от нашей больницы.

Если в словах аукциониста, который рассказывал предысторию Таинственной шкатулки, была хоть доля правды, и этот гений-изобретатель действительно сошёл с ума, то в лечебнице могли бы подсказать, с чего начать поиски. А того, глядишь, он и вовсе найдётся в одной из палат.

Здание лечебницы располагалось внутри огороженной территории. С виду территория была вполне опрятной. Трава, деревья, лавочки, на которых отдыхали безмятежного вида люди.

Но патрули придавали этой красивой картинке мрачноватый оттенок.

Когда я шагал по грунтовой тропинке от ворот ко входу в здание, одного из отдыхающих подняли подмышки и понесли в том же направлении.

Правда, отдыхавший сохранял положение ног и глуповатую счастливую улыбку. Даже напевать начал:

— И уносят меня, и уносят меня, в звенящую снежную да-а-аль! Два здоровых коня, эх, два здоровых коня — Петров Дениска и Абрамов Джама-а-аль!

— Меня Виктором зовут, — буркнул тот, что держал певца слева.

— Виктор не рифмуется, — хмыкнул пациент.

Пропустив эту процессию вперёд, я зашёл внутрь здания.

Процессия проследовала вглубь здания, а меня остановили на проходной. Суховатый мужчина в очках глянул на меня из-за стойки. Мельком оценил мою внешность и подобрал правильное обращение:

— Ваше благородие, чем могу помочь?

— Здравствуйте, — кивнул я. — Могу я поговорить с заведующим?

— По какому вопросу? — ровным голосом поинтересовался мужчина.

В его взгляде и повадках чувствовалась отрешённость. Ничего откровенно неприязненного он не делал, но общаться с ним было не очень приятно. Думаю, дело в атмосфере.

— Я ищу определённого человека и хотел поинтересоваться, быть может, найду его у вас. Или хотя бы какую-то информацию о нём.

Мужчина кивнул, глянул куда-то за стойку, затем раздался шелест страниц.

— А вы удачно подошли, ваше благородие. Павел Лукьянович как раз свободен. Могу я поинтересоваться, как вас зовут?

— Вересаев Григорий Романович, — представился я.

— Лекарь?

Взгляд мужчины чуть заметно оживился. Обо мне и в психиатрической лечебнице слышали?

Не скажу, что такая слава льстит, конечно. Но я кивнул, и он записал моё имя в журнал посещений. Дал мне расписаться, а после забрал журнал обратно.

— Благодарю, господин Вересаев. Пройдёмте, я вас провожу.

Он оставил вместо себя помощника в халате и пошагал по коридору до лестницы. На четвёртом этаже мы наткнулись на закрытые двери административной части лечебницы. Мой сопровождающий постучал по выдвижному окошку.

— Пару мгновений, ваше благородие, — обернулся он ко мне.

— Разумеется, — кивнул я.

Скоро за дверью прозвучали шаги, окошко открылось, и оттуда выглянули покрасневшие усталые глаза.

— Адамыч, чего припёрся? — прозвучал хриплый грубый голос.

— Кхм! — нахмурился тот.

Глаза повернулись в мою сторону, блеснули удивлением.

— Это лекарь Вересаев Григорий Романович, — процедил «Адамыч». — Он прибыл на аудиенцию к Павлу Лукьяновичу. Открывай давай.

Глаза из окошка нервно забегали и шустро скрылись. Затем раздался грохот замков и засовов.

С жутким скрипом тяжёлая дверь отворилась, и за ней показался низкий человек в потёртом старом халате. Сам он был похож на прокуренного, извалянного в грязи снеговика или облысевшего Карлсона, который давно пропил возраст полного расцвета сил.

— Проходите, — он махнул рукой влево.

Адамыч вздёрнул подбородок и пошагал дальше, я за ним.

Административная часть мало чем отличалась от остальной лечебницы. Всё те же светлые обшарпанные стены, двери с лопнувшей краской. Даже дверь в кабинет Павла Лукьяновича, который здесь всем заправлял, не отличалась от прочих.

А его кабинет был холодным, неуютным и отталкивающим. Высокие книжные шкафы с тонкими стенками, на полках — папки, папки и только папки. Старый паркет, голые стены, а в углу сосредоточие неуютности — кресло для осмотра пациентов с большим круглым светильником. Чем-то похожим на неказистого брата того светильника, каким мы пользовались в операционной. И различные металлические инструменты на столе рядом.

Хотелось поскорее отсюда уйти, но дело требовало терпения.

— Павел Лукьянович, — шагнул вглубь кабинета сопровождающий. — К вам господин Вересаев, Григорий Романович. По поводу одного из пациентов.

В центре кабинета располагался рабочий стол. Старый, но на удивление ухоженный, со стопками документов и обычным пером, которое Павел Лукьянович макнул в чернила.

За столом, на кресле с высокой спинкой, сидел хмурый человек в узких очках. Лет сорока, худощавый, будто обтянутый кожей скелет. Но его живые умные глаза цепко взглянули на меня.

— Здравствуйте, Григорий Романович. — Он отряхнул перо о край чернильницы и положил его на подставку. Кивнул моему сопровождающему: — Филимон Адамович, можете быть свободны.

Тот поклонился, кивнул мне и покинул кабинет. Мы с начальником лечебницы остались наедине.

— Присаживайтесь, — он указал на обычный стул перед своим столом. — О каком пациенте идёт речь? Фамилия, имя…

Я сел, глянул строго. Запрос у меня не самый простой, так что придётся держать хорошую мину при плохой игре.

— Фамилия мне неизвестна. Имя тоже, — лицо Павла Лукьяновича вытянулось, но я продолжил, не дав ему заговорить: — Однако у меня оказалась одна из его вещей, и я знаю его примерную историю, которая могла привести в это… — я осмотрелся, — замечательное заведение. И у меня есть все основания полагать, что он в беде и, возможно, ему требуется помощь.

Павел Лукьянович нахмурился, некоторое время мерил меня взглядом.

— Какой удивительный запрос, Григорий Романович, — произнёс он без капли любопытства. — Расскажите подробнее об этом вашем человеке. Возможно, я смогу помочь.