Укротитель Драконов VI (СИ), стр. 50

Он говорил, глядя на женщину у чаши, а я продолжал держать поднятую руку, хотя плечо уже начинало ныть. У Сквора кулак лежал на колене, большим пальцем вниз. Гарм-Соль вертел что-то между ладонями, потом тоже сжал пальцы. Я попробовал представить, какой камешек каждый из них выбрал, и тут же бросил: по таким лицам можно было с одинаковым успехом гадать о погоде. Ивва медлила.

Кремень хлопнула сухой ладонью по краю чаши. Удар вышел неожиданно звонким для такой маленькой руки, и разговоры за внешним кольцом оборвались на полуслове. Старуха выпрямилась, насколько позволяла сгорбленная спина, и повернула белые глаза в сторону Вейра, так точно, будто видела его лучше всех нас.

— Свидетеля зовут, пока первый голос не лёг, — сказала она громко, на всю площадку, и скрип в её голосе стал похож на треск льда под ногой. — Так на Круге было, когда твой дед ещё без штанов по гребню бегал, Вейр. Камни у всех в кулаках, в чаше у меня пусто, я пальцами слышу. Поторопился ты. Ивва, скажешь, что старуха путает?

Ивва ответила не сразу. Она посмотрела на кулаки старших, в которых так и лежали невыпущенные камни, потом на пустое дно чаши и медленно, с явной неохотой, будто ей не нравилось, что это правило вспомнила не она, покачала головой.

— Не путаешь, — сказала она негромко. — Так и есть. Пока в чаше ни одного голоса, свидетеля назвать можно.

— То-то, — удовлетворённо проскрипела Кремень и снова опустила пальцы на край чаши. — Наследник, кого звать будешь?

Про такое правило я не знал. Похоже, здесь, как в любой конторе, порядок лучше всех помнил тот, кто дольше всех в ней просидел, и сейчас это была слепая старуха у моих ног. Я опустил руку и наконец освободил застёжку. Чехол зацепился ремешком за ворот; пришлось пригнуть голову, чтобы стянуть его через плечо, и платок матери съехал к подбородку. Со стороны Соляного Уступа коротко хмыкнули. Я прижал чехол к животу, переждал, пока пальцы перестанут мелко дёргаться, и вытащил край промасленной ткани.

— Человека, который встанет и скажет за меня, у меня нет, — сказал я, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Есть запись. Кожа из хранилища нашего дома, «Песни первого крыла». Ночью мы читали её вчетвером, с дедом, отцом и Кремень. В той строке, которую Вейр пел утром, есть продолжение — я прошу сначала выслушать её.

Несколько мгновений никто не отвечал. Потом за внешним кольцом зашептались, и слово «кожа» поползло от одних губ к другим, как ползёт по толпе новость, которую никто толком не расслышал. Сквор наклонился к своему человеку и что-то спросил, не сводя глаз с моих рук. Гарм-Соль приподнял брови, отчего его лицо в меху стало похоже на удивлённую сову. Вельда посмотрела на Ивву, потом за моё плечо, туда, где стоял отец. Вейр единственный из всех не шевельнулся, только положил ладонь на колено поверх другой.

— Кожу, значит, принёс, — заметила Ивва, приглядываясь к моим рукам. — У кожи хозяин есть, и сидит он здесь, у своего камня. Старший Громовых, это из твоего дома?

Дед ответил за моей спиной, и от его ровного голоса стало чуть легче удерживать свёрток. Он назвал хранилище, сказал, на какой полке лежала кожа, и добавил, что позволил мне вынести её на Круг. Ивва дождалась, пока он закончит, затем повернулась к старшим и велела оставить голосовые камни при себе.

— Утром мы договорились, что свидетель должен быть назван, — сказала она. — Сейчас его назвали. Дадим прочесть, потом решим, что с услышанным делать. Аррен, только читай то место, ради которого поднял руку. Всю Песню мы сегодня уже выслушали по частям.

Я не сразу сообразил, что произошло. Свидетеля я представлял так, как привык в прежней жизни: человек, который пришёл и рассказал, что видел. Здесь, похоже, свидетелем считалось всё, за что кто-то готов ответить своим именем, хоть старая кожа, хоть костяная бирка. Утром Ивва отвела слово Вейра как раз потому, что за ним никто не стоял. За моей кожей стоял дед, и этого ей хватило.

Ветер подхватил свободный конец ткани и шлёпнул им по сапогу. Я попытался одновременно придержать его и развернуть кожу, свёрток скользнул по коленям, и я поймал его у земли. От резкого наклона в груди неприятно толкнулось. За спиной кто-то выдохнул сквозь зубы. Хотелось повернуться и сказать, что я держу, ничего с их древней кожей не случится, однако воздуха едва хватало на чтение. Я уложил ткань под свиток, придавил край локтем и нашёл мелкие знаки внизу.

Ночью при лампе они казались отчётливее. Теперь дневной свет ложился сбоку на засаленную поверхность, и часть черточек терялась в блеске. Я наклонил кожу к себе. Палец остановился у знакомого завитка, память мальчика подсказала звучание, и первые слова вышли почти свободно, с той протяжной гласной, которой в обычной речи я никогда не пользовался. Дальше попалось старое окончание. Я повторил его, услышал собственную ошибку и начал с предыдущего слова.

— А кто и в третью тишину слышит Поле, тому четвёртая скорлупа и пятая, если Поле его увидит при старших.

На последних словах голос сел. Я сглотнул, разглядывая строку, словно там могло появиться ещё что-нибудь, что объясняло бы, почему никто вокруг даже не шевельнулся. Кремень сидела со склонённой головой. Сквор смотрел на кожу у меня на коленях; со своего места он, конечно, различал только её край.

Тогда я посмотрел на Вейра. Он сидел так же, как весь день, руки на колене, коса ровно лежит на груди, и лицо оставалось спокойным, как вытертый ветром камень. Только опущенное веко дрогнуло и приподнялось, а здоровый глаз на миг сузился, будто старший прицелился в кожу у меня на коленях. Длилось это не дольше секунды. Потом взгляд снова стал вежливым и скучающим. Мне показалось, что строку он узнал раньше, чем я её дочитал, хотя проверить это было нечем, и я вполне мог принять за узнавание обычную досаду.

— Окончание у тебя хромает, наследник, — негромко заметил Вейр, и в голосе слышалось почти сочувствие. — Мальчишкой ты эти знаки знал, дед твой хвалился на весь уступ. Видно, у Мясников старую мову забывают первой. Ничего, дело наживное. Ты только скажи Кругу, сам сейчас читаешь или повторяешь то, что тебе ночью над этой кожей начитали? Разница есть. Своё слово человек держит крепко, а заученное роняет на первом же окончании.

Уши вспыхнули раньше, чем я успел хоть что-нибудь подумать. Это были уши мальчика: так у него горели уши, когда кто-нибудь из старших при всех поправлял его за столом, и тело помнило это куда лучше, чем старую мову.

Я дал жару схлынуть и только потом разобрал, что именно сделал Вейр. Одной фразой он напомнил старшим, где я провёл последние месяцы, и заодно подсунул им мысль, что строку мне вложили в рот дед с отцом. Если сейчас кинусь объяснять, что читаю сам, буду выглядеть оправдывающимся мальчишкой, а этого он и ждал. Лучше было просто прочесть строку ещё раз, медленно, выговаривая каждое окончание так, чтобы уронить было нечего. Я поднял кожу чуть выше, выпрямил спину и набрал воздуха, когда рядом заскрипел голос Кремень, потянул знакомый звук и вдруг выровнялся в напев.

Старуха пела, положив ладонь на камень возле чаши. В первом колене мелодии было что-то давно слышанное, ещё из того возраста, когда слова песни запоминаешь плохо, зато можешь мычать её себе под нос, пока возишься в снегу. У Иввы приоткрылись губы. Она провела языком по нижней, поймала движение моего взгляда и продолжила слушать. Поначалу её голос звучал так же, как всегда, старым и треснутым, как сухая ветка на ветру, и я даже успел испугаться, что сейчас над ней тоже кто-нибудь хмыкнет.

Потом трещина из голоса ушла. Звук стал низким и ровным, он шёл откуда-то из самой груди старухи, и на долгих гласных в нём появлялось дрожание, похожее на гул, которым Кар-Рох вечерами отвечал другим зверям. Красивым это пение назвать было трудно, если мерить тем, что слышал в прежней жизни, и всё же оно было красивым, по-своему, как бывает красив ветер в ущелье или треск старого льда.

По рукам у меня побежали мурашки, поднялись к затылку, и где-то под рёбрами шевельнулось то, чему я не знал имени. Оно узнавало эту песню раньше меня и раньше мальчика, будто её пели ещё тем, кто жил на этой горе за много поколений до нас. Кремень дотянула до третьей тишины, задержала звук так долго, что я перестал дышать вместе с ней, и повела дальше, в ту строку, которую я только что прочитал. Слова ложились на мелодию так легко, словно всегда в ней и лежали, просто их долго никто не доставал.