Укротитель Драконов VI (СИ), стр. 51

За внешним кольцом её подхватил старческий мужской голос. Хватило его на последнее слово, после которого кто-то кашлянул и прошуршал мехом. Сквор поднял голову к людям своего очага. Я смотрел на Ивву: её пальцы двигались у вышитой волны на рукаве в такт ещё звучавшей песне. Мотив явно она узнала. Может, помнила и продолжение, когда-то слышанное, только спросить сейчас было неудобно.

Кремень закончила и потёрла горло костяшкой пальца.

— Воды потом дай, Айра, — попросила она, оборачиваясь куда-то за меня. — На ветру у меня горло садится.

Вейр поднялся со своего камня. Пока он стоял ко мне боком, длинная коса закрывала часть лица, и я видел только движение тонких губ. Он подождал, пока стихнут разговоры за кругом, и обвёл сидящих долгим взглядом.

— Громовые нашли её у себя ночью, — сказал он ровно. — Утром она понадобилась их наследнику. Кожа старая, спорить не стану, и что в Песне Начала есть строки, которых на Круге не поют, тоже спорить не стану. Я спрошу другое. Кто из вас, старшие, держал эту кожу в руках до сегодняшнего утра? Кто видел её хоть раз, кроме самих Громовых?

Никто не ответил. Сквор посмотрел на Торвина, Торвин на свои колени. Гарм-Соль шевельнул плечом в меху. Ивва молчала тоже, и я догадался почему: за костяную дверь нашего хранилища чужих не пускали, туда и мальчика-то пускали только потому, что он сам находил дорогу. Тишина тянулась, и с каждым мгновением кожа у меня на коленях всё больше походила на семейную вещь, которую вынесли на общий стол в самый удобный для хозяев день.

— Я говорила, — ответила Кремень с досадой, словно он нарочно пропустил её песню мимо ушей. — Когда мальчик третью тишину получил, я в Громовом доме сидела. Сказала тогда при всех: в старой коже строка длиннее, чем её на Круге поют. Мне ответили, что старуха сказки с обрядом мешает.

— Знаю, Кремень, что ты в чужих домах много чего говоришь, — спокойно отозвался Вейр и даже слегка наклонил голову в её сторону. — Уважение к твоей памяти у Круга давнее, я его не трогаю. Только послушайте, старшие, как это выходит. Строку, которую Круг двадцать зим слышал одной, сегодня нам достают из сундука одного дома. И достают ровно в тот день, когда этому дому нужно оставить у себя наследника, а приносит её внук старшего, чьё слово как раз и оспорено. Я никого во лжи не виню. Пусть каждый очаг сам прикинет, хватит ли ему кожи из чужого сундука, чтобы переделывать то, что Круг двадцать лет слышал своими ушами.

Он сел. Смотревшие на старуху снова повернулись ко мне, и я вдруг очень ясно почувствовал, как далеко от моей скамьи стоят остальные камни. Можно было подать свиток Ивве, пусть все увидят, как засалился край, по которому поколениями водили пальцами. Вряд ли это помогло бы. В том, что кожа старая, Вейр и сам не сомневался. Он спрашивал, чья она, и тут ответить мне было нечего: кожа лежала в нашем сундуке и пришла сюда в моих руках. Чтобы старшие поверили записи, нужна была такая, какая лежит и у них самих.

Я вынул бирки. Шнурок туго врезался между пальцами, кость стукнула о край чаши, и Кремень подставила ладонь, придерживая связку, пока я освобождал узел.

— Эти записи можно сверить, — сказал я. — Копии решений Круга есть у каждого очага. Дед вчера показал, как они хранятся. Здесь имена тех, кого провели за камень после третьей тишины. На бирках можно прочитать, по какому слову им закрыли старшую тропу.

Ивва протянула руку. Я подал ближайшую бирку, и она медленно повернула её в пальцах, подставляя знаки свету. Короткая волнистая черта на кости легла рядом с такой же на её рукаве. Старшая провела большим пальцем по вырезанному имени и отдала бирку своему человеку. Тот понёс её вдоль круга, от камня к камню, и старшие наклонялись к кости, не разжимая кулаков с голосовыми камнями.

— Решение наше, — произнесла она. — Свою копию подниму. Читай остальные, Аррен, только дай людям услышать имя до следующего.

Первым мне попался Бран из Каменной Жилы.

Я прочёл формулу о третьей тишине, перевернул кость и назвал первый подтверждающий знак. Три косые черты.

Торвин перестал разглаживать мех на колене. Поначалу я принял это за внимание к записи, но старик сидел так неподвижно, что на следующем имени я невольно снова посмотрел на него. Мила, тоже Каменная Жила. Бирка была моложе первой, желтизна ещё не добралась до середины, и это почему-то заставило меня представить девушку, которая стояла у камня предков и слушала взрослых.

Я видел, как таких привозили в Клан. Вспомнился тесный проход у бараков, где приходилось отступать к стене, пропуская человека выше тебя по положению, и лицо Тилы, когда она училась угадывать настроение по шагам за дверью.

Я сбился, сглотнул и повторил имя Милы. Где она сейчас, я понятия не имел. Может, живёт где-нибудь под другой крышей и давно перестала вспоминать скорлупу. А может, не пережила и первой зимы, в Клане таких хоронили за бараками без всяких песен. Я выбрал думать первое, потому что иначе дальше читать бы не смог.

Бирки постепенно легли передо мной веером. У одной был надломлен угол, другую так затёрли руками, что родовой знак пришлось поворачивать к свету. Люди слушали имена. Женщина за спиной Вельды наклонилась к ней, что-то сказала в самое ухо, и Вельда коротко кивнула, продолжая смотреть на кость. На каждой записи, до которой я дошёл, первыми стояли Ветряные.

Я замолчал, наткнувшись пальцем на чёрный коготь. Знак деда стоял вторым почти на каждой бирке, которую я уже прочёл. До сих пор я называл только первый знак, три черты, и никто не спросил про второй.

Можно было так и продолжать: люди слушали имена, и порядок знаков вряд ли кто-то стал бы разглядывать. Или сказать про коготь потом, скороговоркой, когда старшие уже заговорят между собой и никто не расслышит. Я поймал себя на том, что уже всерьёз прикидываю, в какой момент правда про деда прозвучит тише всего, и мне стало противно.

— За тремя чертами на многих стоит коготь нашего дома, — сказал я, стараясь говорить так же громко. — Дед подтвердил эти решения. На моей бирке тоже.

Сзади заскрипел мех. Я повернул голову и увидел, как дед поднимается с расстеленного на нашем камне меха. Вставал он долго, опираясь живой рукой о край камня, потом шагнул вперёд, к самому краю круга, и выпрямился во весь рост. Живая рука висела вдоль тела, костяную он придерживал у пояса. На меня старик посмотрел коротко, затем перевёл глаза к Торвину.

— Мои знаки, — произнёс он. — Я ставил. Вейр пел строку, Круг слушал, потом каждый говорил своё. Я соглашался и оставлял коготь. Кожу открыл вчера, когда сын сказал, что спорить надо записью, а память оставить при себе. До вчерашнего дня мне хватало того, что помнил с голоса.

Торвин пошевелился, опустил глаза на свои ладони. За внешним кольцом заговорили сразу в нескольких местах, и Ивве пришлось поднять руку, чтобы разговор стих.

Дед постоял ещё немного, потом вернулся к нашему камню и опустился на мех, костяную руку положил поверх живой, как утром.

Я повернулся обратно, чувствуя, как под курткой прилипла к спине рубаха. Это я поднял его с камня. Стоило мне назвать коготь, и старику пришлось при семи очагах сказать, что годами ставил свой знак под чужими детьми, ни разу не заглянув в собственную кожу. Причём сказать это ему пришлось в лицо Торвину, соседу, чьи дети ушли за камень и под его знаком тоже. Дед сам дал мне связку и ночью в хранилище знал, что в ней лежит. Только ночью это было между нами, а сейчас его вину услышали все семь очагов, и вытащил её на свет я, его внук.

Старика было жалко до боли в горле, и одновременно я видел, что слова Вейра про семейный сундук рассыпались: ради выгоды никто не приносит на Круг запись, которая бьёт по его же старшему.

Светлая бирка с моим именем оставалась в ладони. За то время, пока я её держал, кость успела согреться. Я положил её последней, ближе к чаше, рядом с чёрным сланцем Вейра.

— Здесь записано, почему закрыли мою тропу, — сказал я. — Третья тишина. В коже есть право для того, кто после неё слышит Поле. Вчера я прочёл его впервые. И у меня вопрос к Кругу: когда решали эти дела, кто спрашивал отвергнутых о Поле? Где записывали их ответы?