Митяй (СИ), стр. 43
— Так, давайте за мной, — скомандовал он и, не боясь испачкать новенькое пальто с каракулевым воротником, подхватил два ближайших мешка.
Разгрузились быстро. Таскать оказалось недалеко, каморку нам выделили рядом со входом. Туда всё и скидали, Виктор закрыл дверь на амбарный замок и ключ вручил Васе-свистуну.
— Товарищ Ляшенцев, — решил вмешаться я. Комсомолец окинул меня высокомерным взглядом. Вот как это в нём уживается? Мы же только что вместе разгружали реквизит, и вот опять его словно подменили!
— Да?
— Нам бы сцену поглядеть да с рабочими поговорить. Кто будет декорации ставить.
— Так завтра и посмотрите на репетиции.
— Завтра поздно. Надо глянуть свет, расположение. Не хочется подвести товарищей Пысина и Георгиева. Они же за нас поручились, выходит.
В глазах комсомольца мелькнуло понимание и уважение что ли.
— Хорошо. Идёмте.
Он провёл нас по узким коридорам. Откуда-то слышалось хорошее профессиональное пение, заглушаемое грохотом и сочным матом.
— Куда ты… Смольный потащил⁈ Опять шары залили с утра⁈
— Дык, Абрамыч велел, а мы-то что. Нам как велели, — отозвался хрипловатый пропитый баритон.
— Абрамыч? — недоверчиво протянул бас. — Оставь пока. Сам разберусь сначала. У нас Смольный в первом отделении будет стоять.
— То тащи, то не тащи, — философски заметил баритон. — Вы там сами определитесь сначала. Пойдём, Колян, пожрём что ли.
— Далеко, чтоб не уходили. И чтоб ни-ни…
— Обижаешь, Генадич, — абсолютно честным голосом возмутился баритон. — Мы на работе никогда.
— Если бы никогда, не предупреждал бы. Смотрите мне!
— Пойдём, Николай! — патетически воскликнул работяга. — Нам здесь не рады!
Мы с пацанами переглянулись и прыснули смехом. Откуда-то из закоулков закулисья на нас выскочил худощавый невысокий живчик в синей отутюженной робе и при галстуке. На огромном крючковатом носу сидели очки с толстыми линзами в массивной оправе. Из-за них глаза живчика казались неестественно огромными.
— Иннокентий Геннадьевич, — тут же оживился наш комсомолец. — У меня вот тут ребята сцену просятся посмотреть.
— Ребята⁈ Какие ребята⁈ — покатился на нас густой бас, совершенно не подходящий этому щуплому человеку. — Нельзя сейчас на сцену. Репетиция там.
— Так мы тоже завтра выступаем, Иннокентий Геннадьевич, — вмешался я, видя, что Виктор готов развести руками.
— Вы?
— Зимихинская школа…
— А-а-а, самодеятельность. Это вам к Эмилю Абрамовичу. Идёмте, — и со скоростью скорого курьерского рванул по коридору.
Мы едва поспевали за живчиком, петлявшим, как заяц, по тесным коридорам и лестницам. Я даже не понял, каким образом мы оказались в зрительном зале — нырнули в какой-то закуток, и вот уже перед нами ряды кресел.
— Т-с-с, — зашипел Иннокентий Геннадьевич и добавил практически одними губами: — Репетиция.
Со сцены раздавался уже слышанный нами из-за кулис поставленный голос. Ряженный в синюю новенькую «необмятую» рабочую спецовку мужчина с шикарной зачёсанной назад шевелюрой, устремив одухотворённый взгляд в дальний, самый тёмный угол зала, старательно выводил:
Сегодня мы не на параде,
Мы к коммунизму на пути.
В коммунистической бригаде
С нами Ленин впереди!
За его спиной тесными рядами выстроился хор. В первых рядах — серьёзные насупленные женщины в цветастых весёленьких платьицах и красных пролетарских косынках, а за ними — суровые мужики в таких же, как у солиста, спецовках, решительно глядящие вдаль.
В коммунистической бригаде
С нами Ленин впереди!
Громогласно поддержали они своего лидера.
Едва смолкли звуки песни, откуда-то из темноты раздался радостный голос:
— Отлично! Вот отлично же! Это то, чего я от вас и добивался! Эдик, решительности ещё больше! Ты бригадир коммунистической бригады, а не Эдвин из оперетты! За тобой вся мощь пролетариата Земли!
— Понял, Эмиль Абрамович, — послушно кивнул певец. — Ещё прогон?
— Достаточно, — в середине рядов из темноты возникла долговязая мужская фигура. — Всё, все свободны. До завтра, товарищи!
Хоровики со своим солистом скрылись за кулисами.
— Эмиль Абрамович, — с лёгкой робостью окликнул долговязого живчик, — тут к вам.
— Ко мне? — мужчина шагнул из темноты и уставился на нас выразительными, слегка на выкате глазами, в которых плескалось ироничное удивление.
— Здравствуйте, Эмиль Абрамович, — первым поздоровался, улыбнувшись, я. — Мы из Зимихинской школы. Наш спектакль включили в завтрашний концерт. Хотелось бы посмотреть сцену и разобраться с декорациями.
— Ах да, — режиссёр скривился, будто разжевал лимон, — мне звонили из крайкома. Ваше выступление завершает первое отделение. Только мне никто не соизволил сказать, — в голосе мужчины проскользнула обида с явным пренебрежением, — на сколько затянется эта ваша школьная самодеятельность.
— У нас несколько номеров…
— Нет-нет-нет! — вскинул лобастую голову Эмиль Абрамович. — Мне говорили только про спектакль, — он это «спектакль» произнёс так, что всем вокруг стало ясно отношение деятеля искусств к нашему творчеству, — про другие номера речи не было.
— Чистое время постановки — тридцать восемь минут, ещё смена декораций минут десять. Но у нас декорации меняли те же люди, что их и делали. А тут, — я развёл руками, — не знаю.
— И что у вас за декорации? — скривился режиссёр.
— Вагон-теплушка, горница в избе, остальное отыгрывали без декораций, хотя если можно было бы создать сельскую улицу… — я посмотрел на режиссёра, тот смотрел на меня, потом перевёл взгляд на нашего сопровождающего живчика:
— Иннокентий Геннадьевич, займитесь! И не дёргайте меня больше по пустякам, я занят! — мужчина гордо вскинул голову и, не попрощавшись, умчался в закулисье.
Живчик грустно вздохнул и укоризненно посмотрел на меня:
— Ну и что тебе надо, пионер?
Ох, дядя, зря ты это спросил. Хотя наглеть не буду, просто попробую решить вопрос насчёт декораций. Раз они ставят тут спектакли про революцию, у них нужный нам антураж по определению должен быть. Только хреново быть ребёнком! Сейчас через магазин я все дела обстряпал бы в раз! Может, к Тачке подкатить с этим вопросом? Нет! Не вариант! Не поймёт. Ещё и Зину подставлю. А Зина… Хотя… Я обернулся к счастливому до одурения из-за того, что ему завтра не выступать, Васе Вяткину:
— Василий, — шепнул я, чтобы не слышал живчик, — дуй в автобус. Там водитель — дядя Миша. Скажи, нужна бутылка водки. Пусть купит. Скажешь, Чапай деньги отдаст.
— Ты что, щегол? Дурак что ли? Он же меня пошлёт!
— Не пошлёт, — категорично заявил я. — Они с Василием Иванычем спелись уже.
— Тебя гармонист прибьёт, — качнул головой Васька, поддавая. Надо додавливать старшего товарища:
— Не прибьёт, я для дела. Если что, на меня всё вали. Попробую договориться насчёт настоящих декораций на завтра. Давай, Вася, человек ждёт!
Вяткин, покачав головой, рванул вниз, а я повернулся к живчику:
— Простите, Иннокентий Геннадьевич, небольшие производственные вопросы. Давайте я вам сейчас расскажу про наш спектакль, а вы посоветуете, как лучше сделать. Вы с вашим опытом наверняка лучше школьников разберётесь, что и как надо сделать, чтобы товарищи из краевого комитета остались довольны.
Живчик подобрался и расправил плечи. Всё, теперь можно разговаривать. Эх, вот сейчас бы бутылочку. Но чего нет, того нет. Будем надеяться, что у Васька получится раскрутить водилу. Авантюра, конечно. Кто нам этот дядя Миша и кто мы ему? Но попытка не пытка.
Ночью ещё нападал снег, и Барнаул полностью оделся в зимние тона. Из гостиницы вышли очень рано, ещё не было семи. С удивлением заметил, что к нам присоединился и водитель — дядя Миша. Пузырь, кстати, взять он вчера, ожидаемо, категорически отказался. Но ничего, Иннокентий Геннадьевич оказался человеком понимающим и отзывчивым. Правда, как выяснилось чуть позже из обмолвок, отзывчивость его имела свои причины. Рабочим сцены проще иметь дело со знакомым реквизитом, чем таскать самопальный, из неизвестно кем сколоченных досок. Да ещё и в присутствии первого секретаря крайкома.