Митяй (СИ), стр. 41
— Эх, Федя, Федя, страна-то у нас большая.И народ замечательный. Да только нет мира на нашей земле. Никак не уймутся буржуи. Не по нутру им молодая Советская власть!
— Ничего! — зло произносит Вятка, глядя горящим взглядом в зал. Федька потихоньку входит в роль. — Справимся мы с ними. Не можем не справиться! Права такого не имеем!
Я беру первый аккорд и начинаю тихонько напевать:
Остался дом за дымкою степною,
Не скоро я вернусь к нему обратно.
Ты только будь, пожалуйста, со мною,
Товарищ Правда! Товарищ Правда!
Ты только будь, пожалуйста, со мною,
Товарищ Правда!
На втором куплете ко мне присоединяется Вятка. Все равно волнуется. Получается у него громко, немного надрывно, но от этого песня только выигрывает, приобретая пробирающую до печенок искренность.
Я все смогу, я клятвы не нарушу,
Своим дыханьем землю обогрею.
Ты только прикажи, и я не струшу,
Товарищ Время, товарищ Время!
Ты только прикажи, и я не струшу,
Товарищ Время, товарищ Время!
Мы встаем, одухотворенно глядя вдаль:
Я снова поднимаюсь по тревоге,
И снова бой, такой, что пулям тесно.
Ты только не взорвись на полдороге,
Товарищ Сердце, товарищ Сердце!
Ты только не взорвись на полдороге,
Товарищ Сердце, товарищ Сердце!
Из кабинета Таисии Васильевны выходят ребята и строятся у нас за спиной:
В большом дыму и полночи, и полдни,
А я хочу от дыма их избавить.
Ты только все, пожалуйста, запомни,
Товарищ Память, товарищ Память!
Ты только все, пожалуйста, запомни,
Товарищ Память, товарищ Память!
— Тутух-тутух, тутух-тутух, — Гусь со Степкой, изображающие паровоз, умолкают, и зрители яростно начинают хлопать. Я вижу, как у еще недавно важного и насупленного товарища Пысина горят глаза, как искренне и радостно улыбается Георгиев. Он подмигивает мне и поднимает вверх большой палец. Э, нет, дорогие товарищи. Это не всё. Это только начало. Сегодня мы вас порвем! И это чувствуют все ребята. Потому что напряжение в их глазах сменяется азартом и даже какой-то бесшабашностью.
Ребята уходят, остаемся только мы с Федькой. К нам выходит Ванька Потапов — он играет командарма Березина. Не похож, конечно, но это совсем не важно.
— Товарищи! Партия знает вас как стойких большевиков и дисциплинированных красноармейцев. Ситуация на Алтае сложилась тяжелейшая. Белочехи и Временное Сибирское правительство захватили власть. Казаки атамана Анненкова лютуют. Объявлена принудительная мобилизация. Хлеб у крестьян отбирают. Вам надлежит пробраться в Славгород и организовать в уезде работу большевистского подполья. Связаться с нашими товарищами в городе вам поможет наша связная Наталья. Она работает кухаркой у купца Буренина.
Согласен, диалоги так себе. Пафосные и картонные. Но они написаны самими школьниками от души. Зинаида Михайловна нам практически не помогала, разве что самую малость, когда нас начинало откровенно заносить.
— Мы не подведем, товарищ командарм!
К третьему действию мы окончательно поймали кураж. Публика сидела затаив дыхание — даже краевое и районное начальство. Да и Таисия Васильевна, видя такую реакцию ответственных товарищей, наконец вздохнула спокойно. Лишь дама из отдела образования на лирических сценах кривила губы. Ну и пусть себе. Всегда найдется кто-то недовольный. А против товарища Пысина и товарища Георгиева она все равно не пойдет. Тем более уже к середине спектакля было ясно — это успех.
А потом наступил бенефис Натальи. Да, я подрезал самые мощные, самые цепляющие за душу вещи, которые только смог вспомнить. И я уже извинился перед авторами. В оправдание свое могу сказать только одно — никаких меркантильных целей я не преследовал и не преследую. Просто мне очень хочется, чтобы наш спектакль удался. А хорошая музыка и стихи к нему — это половина успеха. Но вторая половина, как ни крути, — игра актеров.
Это был предпоследний акт. Меня уже убили, и я наблюдал за продолжением спектакля из-за дверей директорского кабинета. Мне еще предстоит сегодня петь, но на сцене я уже не появлюсь. А сейчас, по моему мнению, происходит самое мощное действие во всей постановке.
Завтра последний бой. Отряд красных окружен в селе. Патроны на исходе, почти все бойцы ранены. Все они знают, что обречены. Что завтра они умрут.
За эту сцену пришлось повоевать. Абсолютно все, включая артистов, Зиночку, директора школы и прочая, прочая, считали, что здесь нужен пафос. Клятва, высокопарные слова о любви к товарищу Ленину, коммунистической партии и всему советскому народу. А я считал иначе. И, как ни странно, сумел отстоять свою точку зрения. Конечно, тут свою роль сыграла песня, но тем не менее.
Федька положил перемотанную заляпанными красной гуашью бинтами голову на колени Натальи и лежит млеет — зараза. Вокруг такие же перемотанные белыми тряпками, испачканные краской семиклассники и семиклассницы. Егорова, под возмущенно-укоризненным взглядом образовательной тетки, гладит ладонью, зажмурившегося как кот, Вятку по щеке, и тут вступает наш Чапаев. Мы часами с ними репетировали музыку, пока я не добился того памятного звучания из фильма. Благо голос у Натальи был ничуть не хуже, чем у исполнительницы (к стыду своему, не помню, кто ее спел оригинал).
Щербатый месяц на воле за рекой,
Запах из детства над скошенной травой,
Мамины руки плетут мою косу,
Всё, что мне снится, всё, что люблю.
И тут Наталья дала надрыва: немного, в самую меру. Ровно настолько, чтобы даже у суровой, уже слышавшей нас Таисии Васильевны заблестели глаза. А женщина из отдела образования откровенно, неизвестно откуда взявшимся платочком, протирала глаза:
Мы вернемся назад,
По-другому не может быть, слышишь, родная,
Мама, я не успела тебе все секреты свои рассказать,
Прорастает трава по весне, и березы шумят не смолкая,
Мама, мама, прислушайся, это мой голос, я дома опять.
Время для писем с заката до утра,
Строчка за строчкой, да вот одна беда.
Есть ли то место, где бегал босиком?
Ждет ли там завтрак с парным молоком?
И вот уже товарищ Пысин отворачивается, кусая губы, а у товарища Георгиева побелели сжатые скулы:
Мы вернемся назад,
По-другому не может быть, слышишь, родная,
Мама, я не успела тебе все секреты свои рассказать,
Прорастает трава по весне, и березы шумят не смолкая,
Мама, мама, прислушайся, это мой голос, я дома опять.
Наверное, меня проклянут потомки за «А зори здесь тихие», да вот только те девчонки в карельских лесах погибли именно за то, что для них завоевали такие же парни и девушки в Гражданскую. И Родина у них была не какая-то там гипотетическая, а вполне себе конкретная — Советская! И не их вина, что старые маразматики просрали страну, превратив мечту о всеобщем счастье в уродливую теократию со своими неприкасаемыми жрецами и их прихлебателями.
Умолк чистый Наташин голос, затих баян, а в школьном холле повисла тугая, физически ощутимая тишина. Только было слышно, как всхлипывает среди зрителей какая-то женщина. В этом безмолвии поднялся со своего места товарищ Пысин и медленно, поблескивая влажными глазами, захлопал. Вслед за Первым встала и вся его свита. Аплодисменты не смолкали несколько долгих минут, а Наташа сидела не выходя из роли и со смущенным румянцем на щеках растерянно лупала глазищами на своих первых и самых преданных поклонников.
И вот финал. Такой же тяжелый и, на мой взгляд, мощный. Два здоровенных десятиклассника (мы подобрали самых больших, нарядив их в казачьи мундиры) избивают Наташу с Федькой, а на заднем плане я пою песню Высоцкого из фильма «Интервенция»: