Митяй (СИ), стр. 40

Глава 17

— Мамочки, страшно-то как! — в волнении пролепетала Егорова, выглядывая в школьный холл из Тачкиного кабинета, который сегодня был и раздевалкой, и гримеркой, и костюмерной. Да черт его знает, чем он только сегодня не был!

Из зала слышались звуки попурри революционных песен в исполнении кружка народных инструментов и школьного хора. Светка с Наташкой сегодня в нем не участвовали, хотя Егорова и была одной из солисток. Но девочки были заняты в спектакле, который оказался гвоздем предпраздничного мероприятия. На генеральном прогоне растроганной оказалась даже сдержанная на эмоции Таисия Васильевна.

— Подумаешь! — с бравадой заявил Федька, нервно кутаясь в старую, ушитую под него на живую нитку, побитую молью шинель с красными «разговорами». — Не психуй. Мы же репетировали.

— Сам не психуй! — окрысилась Наташка. — Умный какой! Сейчас пуговицу оторвешь! — она ткнула пальцем в пузо Вятки, где он, забывшись, накручивал пальцами деревянную пуговицу, сделанную из щепки. Изначально мы хотели перешить эту пуговицу, поменять на обычную металлическую солдатскую со звездой. Но, подумав, решили оставить, сохранив историческую идентичность.

Вообще, с костюмами и реквизитом получилось очень интересно. Оказывается, если пробежаться по селу и хорошенько попросить у односельчан, найдется много чего интересного. Я уж не говорю о казачьих мундирах: их тут, почитай, в каждой избе не один от дедов в сундуках пылится. Деревенские — народ запасливый и бережливый.

Так что нашлся и старый, такой же побитый молью, как шинель, английский офицерский френч. И мятая фуражка к нему, правда, без кокарды и вида весьма затрапезного — такое ощущение, что в ней вило гнезда не одно поколение птиц. Но наши девочки, не без помощи мам, сумели привести в порядок раритеты времен Гражданской. И теперь кабинет директора походил на филиал колчаковской контрразведки и штаба Красной Армии одновременно.

Я тоже выглянул из кабинета и мысленно присвистнул. Первый ряд, огибающий небольшую импровизированную сцену рядом с директорским кабинетом, занимали высокие гости из крайкома: серьезный и видный товарищ Пысин, улыбчивый и доброжелательный мой знакомый товарищ Георгиев, какая-то важная, с брезгливо оттопыренной губой и закрученной шишкой волос на макушке тетка из краевого отдела образования. Гости пожиже из района заняли крайние места. Где-то в самом углу притаились наши — Егоров, Иванов, Лукич, Таисия Васильевна.

Неудивительно, что у ребят мандраж. Да и Зина что-то бледная совсем. Надо взбодрить:

— Анекдот! — громко провозгласил я, и на меня уставились недоуменные взгляды будущих звезд сцены и главной режиссерши в лице тети Зины. — Пошли Петька с Василием Ивановичем купаться. У Чапаева резинка на трусах порвалась, не в чем из реки вылезти. Ну, попросил он Петьку купить трусы, а сам в реке сидит. Петька возвращается, кричит: «Василий Иванович, там белые!». — «Наплевать, Петя, мне лишь бы из реки вылезти!»

Ответом мне была тишина. Нервные дети и их учительница все так же недоуменно смотрели на меня. И взгляды их были пусты и безжизненны. Ага. Вот именно так — недоуменные, при этом пустые и безжизненные. Первой фыркнула тетка. За ней — Василий Вяткин из девятого класса, очередной дальний родственник нашего Феди. Он выступает сразу после баянистов с художественным свистом. Следом за ними гоготнул Степка Санин и, взглянув на покрасневшего как рак Гуся, заржал уже в голос. Извини, Андрюха, но так было надо! Спустя секунду директорский кабинет заполнил детский хохот, до истерики, до заикания. О том, как Гусь пугал своим хозяйством Наташку с Иркой Лариной, знала, наверное, вся школа.

Через мгновение в кабинете материализовалась Тачка:

— Так, что тут у вас происходит?Что за смех?

— Ничего, Таисия Васильевна, — все еще подхохатывая и утирая слезы за всех, ответил Вяткин-старший, — просто компания хорошая.

И артисты снова грохнули задорным смехом, выплескивая с ним нервное напряжение от предстоящего выступления.

— Смотрите мне, — Бутенко потрясла в воздухе сухим пальцем, — чтобы все как надо! — и, не дождавшись ответа, скрылась за дверью, рванув к гостям.

— Переживает, — покачал головой Вятка. Теперь уже младший.

— Можно подумать, ты не переживаешь, — огрызнулась Наташка.

— Переживаю, — покладисто кивнул Федор. — Это вон Митяй у нас спокойный. Будто и не выступать нам сейчас.

— А что переживать-то? — пожал я плечами. Эх, ребята, если бы вы знали, сколько у меня, вернее, у Сереги Пахоменко, за плечами таких вот выступлений! Не зря же его Музыкантом прозвали. — Не дергайтесь. Роли мы выучили, если кто-то что-то забудет — Зинаида Михайловна подскажет. И не бойтесь сделать что-то не так. В зале такие же люди сидят.

— Ага, секретари крайкома… — протянула Наташка.

— Ну и что? Они же наши люди. Советские. Вот увидите — все им понравится.

Зинаида изучающе на меня посмотрела. Но я уже перестал удивляться таким взглядам. Хочет — пусть смотрит. Главное, в психушку сдать пока не собирается, а остальное — ерунда.

На сцене стихли последние аккорды и послышались бурные аплодисменты, чем я и не преминул воспользоваться.

— Слышите, как хлопают?Им уже нравится! — кажется, мне не поверили. Но это не важно. Главное — чтобы совсем не перегорели. На самом деле, мне тоже волнительно. Если бы не опыт прошлой жизни, наверное, трясся бы еще хлеще одноклассников. Митяй-то пацан был не особо общительный, насколько я помню, даже угрюмоватый.

В кабинет ввалились хоровики с баянистами, и нам сразу стало тесно. Шум, гомон, радостные эмоции от успешного выступления немного поумерили накал волнения.

— А сейчас, товарищи, — раздался звонкий голос старшей пионервожатой Танечки, — перед вами выступит ученик девятого класса Вяткин Василий. Художественный свист. «Танго соловья»! — на последнем слове она дала петуха. Но на это никто не обратил внимания, все хлопали. Вася замер перед дверью, нахмурив лоб, что-то пробормотал себе под нос, если бы не знал, что Вяткин — комсомолец, подумал бы, что молиться и, три раза махнув крепко сжатыми кулаками, шагнул на сцену.

Послышались первые аккорды баяна — наш Чапаев, тот что виртуоз, а не комдив из анекдота, сегодня был в ударе: звезда номер один — отглаженный, почти новый пиджак с наградами, залихватски подкрученные буденовские усы на абсолютно трезвом лице. Не знаю, заслуга тут Таисии Васильевны или сам Василий Иваныч проникся ответственностью момента. После знакомого проигрыша Вяткин засвистел. Душевно так, как настоящий соловей. У парня явно талант! И это оценили благодарные слушатели, проводив артиста овациями и ободряющими криками.

Ну всё! Вот и наш выход! Зинаида выглядывала в дверь, дожидаясь, когда совхозные плотники установят нехитрые декорации, изображающие полку теплушки. Наконец грохот и скрежет передвигаемых конструкций затихли, и Зина скомандовала:

— Вяткин, Жуков, на сцену!

Не удалось мне избежать сценической доли. Все-таки припахали, как я ни отбрыкивался. Хорошо хоть моего героя в середине пьесы убивают.

Я подхватил гитару и толкнул впавшего в ступор Федьку:

— Не ссы, Вятка, прорвемся!Ты же пионер!

— А!Ага! — взгляд его слегка прояснился.

— Всё, ребята, пора, — поторопила нас классная. Ну, пора так пора. Мы вышли и сели на лавку, изображающую полку в вагоне. За спиной раздалось энергичное «тутух-тутух, тутух-тутух», издаваемое Гусем и Степкой. В прорезанном в фанере маленьком оконце за нашей спиной замельтешила ветка, и заморгал включающийся и выключающийся фонарик, по задумке режиссеров из седьмого класса изображающий мелькающие за окном фонари. Откуда они в восемнадцатом году взялись вдоль железной дороги — история умалчивает. Да и не важно это, главное — ощущение движения поезда у зрителя.

— Эх, смотри, Митька, — подрагивающим голосом начал Вяткин, — какая огромнющая у нас страна. Леса, поля, реки! Третьи сутки едем, и конца-края нет! Чудесная земля, богатая!