Митяй (СИ), стр. 39

— Ты что, пацан? Зина? — он искал защиту у женщины, которую предал и оскорбил. И она готова была его простить. Я чувствовал это. Она его ещё любила.

Нет! Не надо нам этого! Это не ревность. Просто такие, как Боря, любят только себя. Как бы банально и избито это ни звучало, но предавший однажды сделает это ещё раз. Не знаю, для чего уж тётка ему так понадобилась, что он, на ночь глядя, примчался в нашу глухомань, но как приехал, так и уедет. И плевать, что я сейчас принимаю решение за Зинаиду. Я уже сказал — считайте меня кем хотите, но такому уроду я её не отдам.

— Дима, не надо! — раздался за спиной испуганный голос.

— Надо, тёть Зин, ещё как надо, — я зло ухмыльнулся в глаза мужчине. — Ну⁈ — резкий взмах топором, и Боря едва не свалился в грязь, попятившись.

— Дура! — визгливо крикнул он. — И племянник у тебя звереныш! Бандит! Такой же, как и ты…! — он грязно выругался.

Спасибо тебе, мужик! Ты сейчас похоронил сам себя. Если бы ты молча уехал, у тебя был бы шанс. А сейчас — нет! Меня Зинаида тебе не простит. И нет! Я не хотел, чтобы так получилось. Не настолько я продуманный.

— Уходи! — ледяным голосом произнесла она.

— Что?

— Уходи, — так же холодно, безэмоционально повторила тётка. — И не приходи больше. Никогда! Просто исчезни! — почти слово в слово повторила она меня.

— Дура! — бросил он и поспешил к машине. — Ещё локти кусать будешь!

Такси, мелькнув красными фонарями габаритов, уехало, а Зина как-то сразу пожухла. Руки безвольно опустились, плечи поникли. И лицо… Вот сейчас бы я этого Бориса просто убил. И плевать, что сел бы. За вот эту застывшую бледную маску с искусанными губами и потухшим взглядом порвал бы, как Тузик грелку!

— Пойдём, тёть Зин, домой. Замёрзла вся, — я приобнял её за талию и слегка подтолкнул к калитке. Она механически, как кукла, пошла, куда я её повёл. Так же механически зашла в сени. Разулась. Сбросила на пол телогрейку. Пока я вешал её на вешалку, шаркая ногами, зашла в дом. И сразу прошла в свою комнату. Беспокоясь, заглянул к ней. Тётка сидела, забравшись с ногами на кровать, и бездумно глядела перед собой.

Может, не надо было так резко? Ну, вернулся к ней мужчина, бывает всякое… Хотя… Нет! Всё-таки надо! Так не приходят мириться с любимой женщиной, так возвращаются на запасной аэродром. И не было в его словах и чувствах боли, какая бывает при расставании, когда понимаешь, что именно сейчас, в этот миг, всё кончилось и никогда не будет как раньше! Что этот человек потерян для тебя навсегда! Там была лишь злость. Обида на то, что не получилось — не вышло, как хотелось. Может, Зинаида этого не видит, не чувствует, ослеплённая эхом былой любви. Зато мне со стороны очень хорошо видно.

Поставил на печку чайник, так быстрей закипит, а сам зашёл в тёткину спальню. Молча забрался к ней на кровать и сел рядом:

— Прости… — виноватым я себя не чувствовал, но так было надо, так было правильно.

Она медленно повернулась ко мне. Дрожащие губы тронула лёгкая улыбка. Рука привычно взлохматила мне волосы.

— А налей нам чайку? — преувеличенно бодро попросила она. — Я слышала, ты там чайником гремел. С вареньем. Бабы Машиным. На веранде под кроватью банка. Как принесла, поставила и забыла, — она попыталась усмехнуться, но вместо этого получился какой-то всхлип.

Пришлось идти доставать из буфета чашки, вазочку, наливать чай. Уже выходя в сени за вареньем, услышал, как из Зининой спальни раздался горький навзрыд плач. Вот и хорошо. Пусть поплачет. Ей это сейчас нужно. Гораздо хуже было бы, если б так и просидела всю ночь, уставившись в пол.

А сейчас должно полегчать. Я, конечно, ещё тот психолог. Скорее наоборот. Но у меня там были жена с дочкой. Так что немного в этом разбираюсь. Совсем чуть-чуть. Поэтому и не стал спешить с чаем. Просто гремел чашками, создавая вид, что суечусь, а сам прислушивался к становящимся всё тише всхлипам.

Плакала она негромко, словно стеснялась собственных слёз. Но и уходить из дома я не хотел. Мало ли. Хотя сейчас люди не такие изнеженные, как в том дурацком будущем, полном депрессий и выгораний. Здесь все эти изыски вполне успешно лечат активной работой и не менее активным отдыхом.

На душе было муторно. Вроде и сделал всё правильно, а чувствую себя распоследним гадом. Наконец плач прекратился. Хотел заглянуть, проверить, как там она, но Зинаида появилась сама. Искусанные губы, опухшее лицо, глаза красные, заплаканные, но не потухшие. Злые, упрямые.

— Ну и где мой чай с вареньем⁈ — громко спросила она.

— Садись, — я кивнул на лавку, — налью сейчас.

— Давно надо было, — заявила она, усаживаясь за стол.

— Остыл бы, — пожал я плечами.

— Остыл бы, — согласилась она, зачерпывая ложкой малиновое варенье. Одну ложечку положила в чай, вторую сунула в рот. На красном от слёз лице промелькнуло блаженство. Малиновое варенье она любит, это её слабость. Ещё мёд. Майский. Прозрачный. А гречишный горьковато-терпкий терпеть не может. Совсем как моя или, вернее, теперь уже Серёгина Ленка.

— Может, супу? Поесть-то не успели, — спросил я.

— Суп! — всплеснула руками Зина. — Про суп-то я забыла!

— Ничего, я снял. Нормально всё.

Говорить, что пригорел, не стал. Ни к чему.

— Поел?

— Неа. Когда бы я успел? — удивлённо посмотрел на тётку. Она стыдливо отвела взгляд. А, нет! Этого нам не надо. — Так что есть-то будешь?

— Нет, — мотнула головой Зинаида, — не хочется как-то. Ты поешь, на меня не обращай внимания.

— Да тоже не хочется, — жрать, конечно, хотелось, но не до такой степени, чтобы сейчас сидеть греметь ложкой. Как-то оно не по-людски будет, что ли. Тут драма у человека, а я буду гороховый суп наворачивать. — Чайку сейчас попью, да спать ложиться надо.

Мы старательно избегали произошедших недавно событий. Вот же! Жили спокойно, никого не трогали. Нарисовался, блин, не сотрешь! И понимаю, пришел бы по-человечески — с цветами там или конфетами. Прощения попросил. А то «за тысячу вёрст он приехал» — благодетель, тля!

— Митяш, ты что? — испуганно спросила тётка.

— А? Что? — я непонимающе уставился на неё.

— Зубами скрипишь. И взгляд. Я боюсь, когда у тебя такой взгляд. Ты же ребёнок ещё! — она с беспокойством, материнской тревогой смотрела на меня. Видать, опять товарищ старшина прорезался. Ну да, сейчас ему лучше рулить. Слишком многое навалилось — Митька может не вывезти. Наверное, это неправильно — больше на шизофрению какую-то похоже или ещё что, не разбираюсь я в этих мозговых болезнях. Хотя жить не мешает. Даже наоборот. Главное, чтобы в психушку не упекли.

— Нормальный взгляд, — я постарался улыбнуться как можно безобиднее. — Устал просто сегодня.

— А тут ещё я, — грустно усмехнулась она, отводя глаза.

— А что ты? Ты-то тут при чём?

— Не надо было тебе всё это видеть. И вмешиваться, — она так и не повернулась ко мне.

— Надо! — она вздрогнула. Может, я и сказал это излишне резко, но тут надо сразу рубить, как есть. — Ты моя тётя! Сестра мамы! Самый близкий и родной человек! — как-то жёстко у меня получается, слова как камни падают. Но ничего, вроде. Вон, перестала глаза отводить. Смотрит только удивлённо. — У меня кроме тебя нет никого! И я не позволю! Никому! Тебя! Обижать! — я чувствовал, как напряглись скулы, как потяжелел взгляд, как сами собой сжались кулаки. — Это не ревность. Это… не знаю, как сказать, — мой голос дрогнул. — Не мог я по-другому. Прости.

Она долго и пристально смотрела на меня. Потом, поднявшись, подошла и обняла меня со спины, прижав голову к тёплой мягкой груди. Её ладонь опять взлохматила мне и так не самые послушные вихры.

— Дурачок ты у меня, Митька, — тепло прошептала она. — Не за что тебе прощения просить. Правильно всё ты сделал. Спасибо тебе, защитник ты мой. А что плакала… Так нам, бабам, иногда надо поплакать. Потребность у нас такая.

— Ага. Физиологическая, — буркнул я, больше чтоб разрядить обстановку. Потому как глаза щипало. Ведь семья — это так важно! Даже если в ней всего два одиноких человека… Хотя, если их двое, значит, они уже не так одиноки — верно, ведь?