Митяй (СИ), стр. 38

И блатной форс Витька испарился, как утренний туман на солнце. Лицо побледнело, а взгляд забегал. Потому что сейчас на него глазами Митяя смотрел старшина Пахоменко — снайпер-разведчик, ветеран трёх войн с личным кладбищем за плечами.

— Посмотрим, — Копыто сплюнул и направился прочь. И не было уже в его походке былой вальяжной расхлябанности.

Глава 16

После того разговора с Копыловым я стал незаметно провожать Зинаиду в школу и из школы. Старался делать это так, чтобы она не почувствовала навязчивого внимания. Зачем беспокоить женщину понапрасну. В кармане на постоянной основе прописалась заточка. Жаль, финку конфисковали. Хотя, с другой стороны, больно приметная вещица. Не нужно оно мне. В то, что малолетние бандиты нападут на женщину, я не особо верил. Ну не совсем же они отмороженные. Но чем чёрт не шутит — лучше перестраховаться.

Сегодня мы с Зинаидой домой вернулись поздно. Репетиция затянулась. Последние прогоны — ребята пытались довести постановку до идеала. И получалось вполне достойно, на мой непритязательный взгляд. Но ответственность всё равно давила.

До праздника оставались считаные дни, и уже точно стало известно, что Зимиху ждёт наплыв серьёзных гостей. Первый и Второй секретари крайкома и явно не одни. Когда район посещают фигуры такого уровня, районное начальство должно присутствовать в обязательном порядке. Значит, и райкомовские будут, и с районо подтянутся. Поэтому сельское начальство, руководство совхоза, директор и завучи школы бегали все эти дни как наскипидаренные. Красили непокрашенное, прибивали неприбитое, прикручивали неприкрученное.

Ну и нам доставалось. Школу отмыть, самодеятельность отрепетировать, да чтобы внешний вид и мыслительный процесс соответствовали высокому званию советского школьника. Короче, всё как в армии, когда в часть приезжает проверка. Хорошо хоть осень и листья с травой на школьном дворе красить не пришлось. Но деревья обкопали, круги красиво камешками выложили, стволы и те самые камешки побелили. Лепота и орднунг.

По улице проехал совхозный «газон» с двумя работягами — самые одиозные ямы в селе закидали песком и щебёнкой. Да и школьные дорожки тоже песочком просыпали, чтобы не дай Маркс и Энгельс со всеми остальными основоположниками, дорогие наши товарищи секретари не вляпались начищенными до блеска штиблетами в грязюку, а то и того хуже — в лепёху, оставленную несознательной Бурёнкой. Даже все фонари на столбах вдоль центральной улицы Ленина сияли заменёнными лампами.

Это я ворчу. Обидно просто. Я когда просил стройматериалы нам выписать — не дали. На клуб да завод надо, мол. А сейчас тот же песок с щебнем просто на землю высыпали. И доски сразу нашлись для сцены и декораций. Даже винтовки нам сделали в совхозной столярке — от настоящих издалека и не отличишь.

Вот всё-таки не могу я ещё встроиться в местные реалии. Живёт во мне буржуй. Не умирает. Не научился ещё ставить общественное над личным.

Что-то тётки долго нет. Как вернулись домой, покружилась по кухне, на двор вышла и пропала. Вон и суп гороховый на плите прикипел уже. Не нравится мне это. Вроде и искать идти неудобно — взрослая женщина, свои какие-то дела могут быть. Может, с соседями языком зацепилась. Бывает такое. Особенно с тётей Леной, той, что молоко нам продаёт.

Вот где поговорить любит человек — обо всём и ни о чём одновременно. И не сказать, что сплетница. Тётя Лена с одинаковым энтузиазмом может обсуждать алкоголика Леньку, последнее постановление Президиума Верховного Совета и надои своей коровы Машки. Причём одновременно. Талантище у человека! И как с ней дядька Прохор живёт и в здравом уме пребывает?

Нет, надо идти смотреть, куда Зинаида делась. Темно уже на улице и холодно, чтобы столько времени трепаться. А у меня душа не на месте. Беспокоюсь я за неё. Прихватил в сенях топор на всякий случай. Спокойней с ним, да и сказать можно, что просто вышел дровишек на ночь принести. А топор — щепы подколоть. Так себе отмазка, конечно, зачем мне она нужна сейчас, когда печка растоплена, но для тётки сойдёт.

Накинув фуфайку, вышел на крыльцо. А зябко после домашнего тепла-то! Прям до костей пробирает. Как бы ночью снежок не лёг. Есть в воздухе что-то такое — пахнущее зимней свежестью. Где-то у магазина залаяли собаки. Их тут же поддержал соседский Вовка. Даже удивительно — он обычно не брехливый. Чтобы Вовка подал голос, надо покуситься на его территорию. А то, что происходит за оградой, его волнует слабо.

Прислушался. Вроде как голоса. Негромкие. Но явно напряжённые. Разговаривают на повышенных, но так, чтобы не потревожить окружающих. Один голос точно тёткин. А вот второй — мужской. Низкий, глубокий. Постоял, послушал. Хоть и ругаются, но вроде как без эксцессов. Хотел уже заходить домой, ничего страшного вроде не происходит — должна же быть у женщины Зинаидиного возраста личная жизнь. И она не всегда бывает гладкой. Случаются и размолвки. Хотя откуда ей — личной жизни то бишь — взяться, если тётка постоянно на глазах: то в школе, то у себя в комнате с тетрадками да учебными планами? Странно это!

Голоса стали громче.

— Зинка, ну что ты ломаешься⁈ Я к тебе в эту дыру глухую за тысячу вёрст приехал, а ты меня даже в дом не позовёшь.

— С чего бы это? Да, Боря? — голос тётки был злой, какой-то сухой, надтреснутый, незнакомый, полный боли. — Ведь ты всегда был рядом. Поддерживал в трудную минуту. Не исчез, не бросил, когда о ребёнке узнал. А сейчас приехал. Одолжение сделал. А ты спросил, ты мне тут нужен?

Да тут, похоже, былая любовная история всплыла. И как бы не та самая, из-за которой у Зинаиды не может быть детей. Нет, дорогие товарищи. Теперь я точно никуда не уйду. Считайте меня подлецом и эгоистом, но вот этот хлыщ с красивым баритоном ни мне, ни Зине не нужен.

— Ты не понимаешь, тогда так сложилось…

— Что сложилось, Боря⁈ Мама твоя сложилась⁈ Деревенская дурочка не для тебя⁈ Ты же у нас весь такой подающий надежды! Тебе другая нужна, из вашего круга! Сейчас-то что изменилось?

— Люблю я тебя, как ты не поймёшь! — на истерике рявкнул мужик.

Не, Борюсик, ничего у тебя не выйдет. Тут пафосом не возьмёшь. Ты же лажаешь, как пьяный лабух на похоронах. Женщины это нутром чувствуют. А за оградкой послышалась какая-то возня и сдавленный шёпот Зины:

— Не трожь!

Вечернюю тишину разорвал резкий звонкий щелчок пощёчины.

— Ах ты, тварь! Шалава! — взревел этот ухарь. — Убью!

— Боря! — испуганно вскрикнула тётка.

Похоже, мой выход:

— Слышь, Ромео херов, ну-ка свалил в туман отсюда! — крикнул я ещё с крыльца и ринулся к калитке. Не дай Бог он Зину тронет. Зарублю паскуду!

— Дима⁈ — тёткин испуг сменился неподдельным беспокойством за меня.

— Тётя Зина, иди в дом! — это не было просьбой, это было приказом. Наверное, это неправильно, но сейчас не до сантиментов.

— Это ещё кто⁈ — зло поинтересовался мужик.

— Дима — племянник мой, — тихо пролепетала тётка, конечно же, меня не послушавшись. А что я хотел⁈ Ей двадцать шесть, а мне тринадцать, плюсом она моя учительница — классная руководительница.

— Слышь, пацан, иди домой, там посиди, уроки сделай. Нам с твоей тётей поговорить надо, — пренебрежительно бросил этот пижон. Сейчас, когда глаза привыкли к темноте, при тусклом свете, пробивающемся сквозь занавеску нашего окна, я его разглядел. Красвчик! Женщинам такие нравятся. Лет тридцать, пожалуй, на вид. Пальтишко дорогое, фасонное. Рожа породистая, взгляд наглый. Сам высокий. Из-под шляпы выбивается франтоватый чуб. И при деньгах. Потому что кроме как этого ухаря стоящему неподалёку такси в наших краях ждать некого.

— Да нет, Боря, — поигрывая топором, я вышел из калитки и, аккуратно отодвинув плечом тётю, закрыл её собой, глядя мужчине прямо в глаза. — Это ты иди отсюда. Вон, садись в тачку и вали. И дорогу забудь. Навсегда.

— Да ты…

— Урою, — я не кричал, не истерил. Я сказал это тихо, едва слышно. Но Зина за спиной вскрикнула, а Боря побледнел. Его взгляд метнулся с моего лица на топор, на Зину, снова на меня. Он испуганно попятился: