Митяй (СИ), стр. 37

— Вот, значит, как, — неопределённо протянула она и добавила, — интересно. А знаете что? — она ещё раз оглядела нас всех, стоящих на сцене, каким-то странным, совсем другим, не учительским взглядом. Строгим. Изучающим. Требовательным. И в то же время удивительно тёплым. От её взгляда хотелось немедленно встать и вытянуться по стойке смирно. — Делайте! Вот как изначально придумали, так и делайте. Под твою личную ответственность, Дима, — она иронично посмотрела на меня, чуть приподняв бровь. Ну, я ни капли и не сомневался, что мои нехитрые интриги и манипуляции будут считаны и разгаданы этой мудрой женщиной на раз.

— Мы не подведём, Таисия Васильевна, — серьёзно кивнул ей я, чувствуя, как внутри отпускает тугая пружина напряжения. — Не беспокойтесь. Вам не придётся за нас краснеть.

— Вот и проверим. Посмотрим, какие из вас артисты, — усмехнулась она. — Пойдёмте, не будем ребятам мешать репетировать, — обратилась она к своей свите, уже направляясь к выходу.

— Но Таисия Васильевна… — попыталась в последний раз возразить уязвлённая Танечка, хватаясь за свои тетрадки.

— Пойдёмте, Татьяна Владимировна, я сказала, — настойчиво, с металлом в голосе повторила Бутенко, и пионервожатая мгновенно сдулась, засеменив следом. Уже в дверях Таисия Васильевна остановилась и обернулась. — А Фёдора Кузьмича обязательно позовите. Пусть выступит перед концертом. Советские школьники не кисейные барышни, чтобы от правды в обморок падать. Дима, только сначала ко мне с ним зайдите. Когда ему удобно будет, хоть вечером. Обговорим, что он расскажет.

— Хорошо, Таисия Васильевна, — кивнул я. — Федя, я завтра к вам зайду? Предупредишь дедушку?

Вятка, ещё не до конца осознавший нашу оглушительную победу над бюрократической машиной, ошалело кивнул.

— Репетируйте, — ещё раз разрешила директриса и величественно удалилась, уведя за собой озадаченную ответственную комиссию. Дверь захлопнулась.

Пару секунд в классе стояла тишина, а потом, едва стихли шаги в коридоре, на меня со всех сторон налетели одноклассники:

— Жучара, ну ты контуженный! Как есть на всю голову контуженный! С самой Тачкой сцепился!

Это когда я с ней сцепился? Не было такого! Поклёп и гнусные инсинуации! Я исключительно вёл конструктивный диалог!

— Танечка тебе этого не простит. Жаба она злопамятная, теперь со свету сживёт, — а это кто-то из девочек пискнул, то ли Светка, то ли Танька. — Правильная какая! А сама жопой перед заезжими целинниками крутит, всё жениха городского ищет! Перебирает!

— Архипова! Выбирай выражения! — одернула потерявшую берега школьницу Зинаида Михайловна.

— Извините, — раздался тот же писк, только уже не злой, а испуганный.

Значит, всё-таки Танька. И, похоже, к тёзке-пионервожатой у неё острое чувство личной неприязни. Никак нашей Архиповой кто-то из парней постарше нравится, на кого эта самая Танечка глаз положила. Не рановато ей? Хотя, наверное, как раз самая пора — первая любовь, соперничество, то-сё! Главное, чтобы глупостей сгоряча не натворила. А то трутся со шпаной всякой.

— Не будет ничего. И с Таисией Васильевной я не цеплялся, — повысил я голос, успокаивая гвалт. — Объяснил, как думаю, привёл аргументы — она умная женщина, она поняла. А Татьяна Владимировна сделает, как директор скажет, и никуда не денется, — пожал я плечами. — Но сейчас главное совершенно не это.

В меня воткнулись напряжённо-выжидательные взгляды одноклассников. Шум мгновенно стих.

— Нам поверили, ребята. Понимаете? И сейчас мы просто не имеем права подвести Таисию Васильевну.

— Да ладно, Жук. Что ей будет-то? Пожурят районо? — Стёпка у нас отличается поразительной непосредственностью и некоторым детским легкомыслием.

— Ну, например, снимут с должности, — мрачно хмыкнул я.

— За какой-то школьный спектакль? Да ну, скажешь тоже!

— Не за какой-то рядовой школьный спектакль, Стёпа, а за спектакль, посвящённый годовщине Октябрьской революции, поставленный ею и моими учениками, — вмешалась Зинаида Михайловна, поднимаясь со своего места. Лицо у неё было бледным, но решительным. — Дима абсолютно прав. Это очень большая ответственность, ребята. Наша общая ответственность. Если мы заявили, что покажем правду — мы должны это сделать так, чтобы зрители плакали. Чтобы каждый, кто посмотрит наш спектакль, понял — то, что мы имеем сейчас — бесплатное образование, бесплатную медицину, ваши кружки и секции — оплачено кровью и жизнями рабочих и крестьян. Наших дедушек и бабушек.

Чёрт! Сильно! Даже я с памятью и цинизмом Серёги Пахоменко проникся. Что уж говорить о мальчишках и девчонках в классе. Их глаза пылали энтузиазмом и яростной решительностью.

После такой мотивации репетиции проходили на ура. Выкладывался каждый. Наверное, с точки зрения настоящего артистического искусства мы были смешны и неуклюжи. Зато мы были искренни, а наши сердца горели. Нет, не потому что надо было понравиться высокому начальству. Хотя и это тоже накладывало свою долю ответственности. Мы действительно хотели, чтобы наш спектакль тронул души людей. Заставил их помнить.

А может, в этом всё и дело? Может, потому и не стало Союза? Мы там просто забыли! Реальную боль и кровь сменила красивая, но никому не интересная, изрядно поднадоевшая картинка, которую с лёгкостью променяли на джинсы, жвачки и сникерс с юппи.

А в середине октября в школе появился Копыто. Как ни в чём не бывало, будто и не было полутора месяцев прогулов, он ввалился в класс и вальяжной, расхлябанной походкой прошагал на Камчатку, развалившись за самой последней партой.

— Какие люди! — с преувеличенной, деланной радостью восхищённо воскликнула Тамара Михайловна, — нас своим присутствием почтил сам Виктор Копылов! — и тут же строго поинтересовалась: — У директора был?

— Да, был, — скривившись, протянул Копылов. — К урокам допущен. Не верите, сами спросите.

— Спрошу, — кивнула Тамара Михайловна. — Но после урока. А сейчас новая тема…

Копыто вёл себя на удивление прилично, хотя с его появлением в классе повисло тяжёлое удушливое напряжение. Словно его присутствие отравляло воздух вокруг. На переменах вокруг него собиралась кучка так называемых приблатнённых, заглядывающих буквально ему в рот. Выглядело это, как по мне, мерзко и убого и в то же время смешно.

А вот после уроков меня уже ждали.

Стоило мне выйти на крыльцо, как со стороны пустыря послышался свист:

— Эй, Контуженный, сюда иди!

Копыто, дымя папиросой, сидел на корточках, из-под расстёгнутого ватника выглядывали так же расстегнутая школьная гимнастёрка, открывающая полосатый тельник. На голове, натянутая на самые брови, сидела шерстяная кепка-хулиганка.

Идти я никуда не собирался. Тогда Копыто сам поднялся и вразвалочку направился ко мне.

— Чё, глухой, что ли?

— На слух не жалуюсь.

За спиной Копылова выстроились его шавки. Но и у меня за спиной появились Вятка, Гусь, Стёпка Санин, пацаны из нашего класса, на год постарше, с кем мы нормально общались. Преимущество сразу перевалило на нашу сторону.

— Чёт не по понятиям ты живёшь, Контуженный, — начал наезд Копыто. — Балакают люди — кумовка ты. Хорошего уважаемого человека ментам сдал.

— Не жил я по вашим понятиям, Копыто, и жить не буду, — усмехнулся я, глядя в мутные глаза малолетнего урки. Похоже, он уже успел выпить. От Витька явственно несло алкоголем.

— Борзый, — цыкнул зубом Копыто. — Значит, придётся поучить.

— Ну-ка, что тут за собрание⁈ — на крыльцо выскочил наш физрук Владимир Иванович. Фронтовик. Здоровый, как Иван Поддубный. — Копылов! А ну давай отсюда, пока я тебе ноги не оторвал! И смотри мне!

Копыто нехотя отступил, злобно глядя на меня.

— Смотри, Контуженный. Ходи оглядывайся. И за Зиночкой присматривай.

Он развернулся и, слегка покачиваясь, пошёл со школьного двора.

— Слышь, Копыто, — окликнул я его, он обернулся. — Тётку тронете, убью. На лоскуты порежу, — моим голосом можно было проморозить до самого дна Бурлу.