Митяй (СИ), стр. 36

Ясное дело, вот так вот сразу никто меня не поддержал. Это только в двадцать первом веке можно рассказывать о забитых пионерах, ходящих строем под горн и барабаны и, как дрессированные пёсики, беспрекословно исполняющих приказы старших товарищей. Да ничего подобного! И мнение своё имели, и отстаивали его — причём результативно, как ни странно. Подростки во все времена остаются подростками: с обострённым чувством справедливости и готовностью к бунту.

Я пристально посмотрел в глаза Вятке — моему первому здесь сопернику и первому же другу. Он глядел на меня волком, во взгляде полыхал праведный гнев за преданное общее дело. Но, тем не менее, поверил! Увидел, видимо, в моих глазах что-то такое… Хоть и неохотно, сцепив зубы, но руку поднял. Ожидаемо за ним проголосовали Гусь и Санин, а следом и все остальные парни с частью девчонок доверились нашему авторитету. Только Наталья со Светкой и Танькой сидели, нахохлившись, сложив руки на груди и упрямо поджав губы.

— То есть как отменить⁈ — недоумённо и даже возмущённо вопросила Тачка, глядя на нас из-под очков круглыми совиными глазами. В её планы срыв центрального номера программы перед лицом крайкома явно не входил.

На самом деле тётка-то она хорошая. И директор отличный. У нас обычная сельская школа, но при этом есть лыжная секция с новенькими лыжами, секция гимнастики, хор, куда ходят Наташка со Светкой, и кружок народных инструментов, где преподаёт баянист-виртуоз — безногий, тихий алкоголик Василий Иванович по кличке, несложно догадаться, Чапаев.

За свою школу Таисия Васильевна готова биться не щадя никого. Лично случайно слышал, как она ругалась с председателем совхоза Егоровым за старшеклассников, вовремя не вернувшихся с полевых работ, и в выражениях при этом не стеснялась, кроя его так, что у мужика уши пылали. Жёсткая женщина с непростым, закалённым войной характером. С сорок второго года санитаркой в пехоте. Два ранения. Орден Отечественной войны. Медаль «За отвагу». Хватанула лиха, ничего не скажешь!

А сейчас под её раздачу попали мы. Это для одноклассников и даже, наверное, для Зинаиды Михайловны директриса несправедливо порезала нашу постановку из вредности. Я же видел: она просто нервничает, боится опозориться перед высокими гостями. Вот и дует на воду, выискивая идеологические ошибки и скользкие, двоякие моменты там, где их нет и быть не может. Шутка ли, Первый секретарь крайкома может приехать! Да даже Второй для нашей глухомани фигура, равная Черчиллю. Хотя, тут я аполитично ляпнул. Равная товарищу Хрущёву! Это будет правильно — это будет идеологически верно!

— Так не выходит со спектаклем-то, Таисия Васильевна, — недоумённо развёл руками я, изображая святую простоту. — Не тянем мы размах.

— Если не выходит, значит, надо послушать старших товарищей и сделать, как надо, — категорично заявила Танечка, решительно тряхнув обесцвеченной пергидролем чёлкой. Она у нас модница, комсомольская, вернее, пионерская богиня местного разлива, всегда знающая, как «политически грамотно».

— А как надо? — тихо, с закипающей обидой спросила Наташа.

— Как вам сказали! Строго по утверждённому плану! — сурово и непреклонно продолжила Танечка, постучав карандашом по парте.

— То, что вы предлагаете, — пожал плечами я, делая шаг вперёд, — будет уже не спектаклем, а детским утренником, которых товарищ Георгиев за свою жизнь в разных школах насмотрелся до тошноты, — ага, в глазах Таисии Васильевны появилось сомнение.

Ну так! Я же ради этой фразы всё и затеивал. Подумай же хорошенько, дорогая наша директор! Будет доволен Второй секретарь крайкома, пять часов протрясшись по нашим осенним раскисшим просёлкам на «УАЗике», отбив себе всю задницу, увидеть рядовую скучную агитку в исполнении унылых пионеров? Заученные фразы, деревянные позы… Он ради этого ехал? А если, не дай Карл Маркс и Фридрих Энгельс, ещё и товарищ Пысин приедет. Вот же наградил Боженька фамилией товарища. Тяжело ему, наверное, в школе приходилось. Да и не в школе тоже.

Я специально говорил спокойно, без вызова, глядя прямо на директрису, и видел, как она начинает сомневаться. Хорошо. Значит, ещё не всё потеряно.

— А вы и есть дети, Жуков, если ты не заметил, — горячо ответила на мою реплику пионервожатая, покрываясь красными пятнами возмущения.

— Наверное, — покладисто согласился я. — Только вот мои песни не для детского утренника. Поэтому петь я их не буду. Смешно будет звучать.

— Ещё как будешь! — сверкнула глазами Танечка, вскакивая с места. — Если пионерская организация прикажет!

— А каким боком к моим песням пионерская организация? — ой, простите меня будущие авторы, но теперь это мои песни. Тут как у того барбоса: попал в колесо — пищи, но беги. — Участвовать в мероприятии я не отказываюсь. Что поручите — сделаю. А мои песни — это мои песни, — я спокойно пожал плечами, — хочу — пою, хочу — не пою.

Танечка застыла, беззвучно хлопая губами, как выброшенный на берег карась. В её картину мира такое наглое заявление о праве собственности на творчество не укладывалось совершенно.

— Да ты! Да я! Да мы тебя из пионеров исключим! С позором! Перед всей школой галстук снимем! — выдохнула она, пойдя пятнами ещё гуще.

Класс за моей спиной испуганно выдохнул. Угроза страшная, способная испоганить если не всю жизнь, то время пребывания в стенах учебного заведения точно. Изгоем сделают. Такая беда ведь потом и на вступлении в комсомол может отразиться. В характеристику запишут, а это уже серьёзно.

Только нихрена мне эта дура пергидрольная не сделает. Или сама будет, заикаясь, объяснять товарищу Георгиеву, почему сразу после награждения пионера Жукова самим министром внутренних дел этого самого пионера Жукова из тех самых пионеров со скандалом исключили.

— За что, Татьяна Владимировна? — спокойно, с лёгкой долей академического интереса удивился я.

— За систематическое невыполнение поручений пионерской организации, саботаж и срыв праздничного концерта, посвящённого годовщине Великой Октябрьской социалистической революции! — обожгла меня злым, торжествующим взглядом Танечка, формулируя приговор прямо на ходу.

— Давайте не будем горячиться, — строгим сухим голосом пресекла дебаты Таисия Васильевна. Она была гораздо умнее пионервожатой и отлично понимала, какими последствиями чреват этот скандал. — Дима, почему ты не хочешь, чтобы твои песни звучали в изменённой постановке?

— Я уже объяснил, Таисия Васильевна, — я посмотрел прямо в глаза директрисе, — То, что вы предлагаете, — не спектакль, а детский утренник. Кстати, если мы всё поменяем по вашим правкам, сценарий будет почти полностью повторять такой же из «Методических рекомендаций по внеклассной работе» издательства «Учпедгиз» за 1957 год.

— Откуда ты знаешь? — она не то чтобы мне не верила, просто немного удивилась. Или не немного…

— Понимаете, мы очень тщательно подошли к сценарию. Изучили литературу, в том числе и методическую. Нам же Зинаида Михайловна помогала, а у неё таких книг целая полка! — похвалил я тётку перед начальством, — А случай похожий, про который мы ставим спектакль, действительно произошёл в Славгороде осенью 1918 года. Нам о нём Фёдор Кузьмич Вяткин рассказал, Федин дедушка. Он тогда там в подмастерьях у сапожника работал. Его самого едва анненковцы не арестовали и не казнили. Выпороли шомполами так, что спина до сих пор в шрамах. Только он сбежать сумел, в канаве под телегой отсиделся. А его друг не успел. Его расстреляли. Вернее, даже не расстреляли — шашками зарубили, патроны берегли. Вот мы и подумали, зачем нам придуманные истории, когда у нас свои есть? Настоящие! Героические и страшные! Мы даже хотели Фёдора Кузьмича на наше выступление пригласить. Чтобы он всем рассказал, какой кровью революция далась нашим отцам и дедам. Но, наверное, не стоит. Праздник всё-таки. А там жутко всё, — я грустно усмехнулся, — не так, как у нас в сценарии, красиво и с песенками.

Таисия Васильевна пристально посмотрела на нас поверх очков, задержавшись взглядом на мне. Помолчала. Медленно сняла очки, протёрла стёкла платочком. И резко встала, отбросив карандаш на стол.