Митяй (СИ), стр. 31

— Да не, я над книжкой, — пришлось делать довольную жизнью мордаху и смотреть на единственную родственницу светлым детским взглядом. Ей бы своего родить, а не за мной присматривать. Да вот не может почему-то. Об этом мне баба Маша проговорилась. Сама-то Зинаида Михайловна молчит, как партизанка. Придумать бы, как её в Москву отправить. Там врачи всяко получше. Может, здешние ошиблись и не всё так плохо. Но пока это только дальнесрочные планы.

Ничего, как сказал наш дорогой Никита Сергеевич, товарищ Хрущёв: «Цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи!». Или не сказал ещё? Наверное, не сказал, иначе столь меткими словами все стены и заборы исписаны были бы. Суровое советское граффити! А может, это Сталина цитата? Тогда понятно, почему о ней забыли. Лучший друг всех детей и колхозников нынче в опале.

— Митька!

— Митяяяй!

Во! Кого это принесло в такую погоду? Нормальный хозяин собаку сейчас из дома не выгонит, а тут гости, растудыть их в качель. На самом интересном месте. Тут «мессер» отряд капитана Скотта атакует, а меня отвлекают. Но делать нечего, придётся идти.

— Иди. Федька — дружок твой явился со Стёпкой Саниным, — улыбнулась Зинаида. Чуткое учительское ухо чётко идентифицировало голоса ставших почти родными учеников. Пришлось накидывать тёткину брезентовую рабочую тужурку и выходить на улицу.

У калитки в нетерпении приплясывали Вятка, Санин и позади них три неразлучных подружки — Наташка Егорова, Светка Климова и Танька Архипова. А этим что здесь надо? И что там Санин притащил такое, что надо это в одеяло прятать.

— Жучара, гля чё у меня есть! — едва завидев меня, не дожидаясь, пока подойду к калитке, Санин откинул край одеяла, под которым блеснула лаком жёлтая дека гитары.

Вспомнился наш разговор на рыбалке. Я же тогда в порыве чувств, обуявших меня у костра после ухи, обещал научить их играть на гитаре. Ёшкин-матрёшкин! Вот ни раньше, ни позже! Да и вообще, за делами как-то вылетело всё это у меня из головы. А я же так и не проверил, получится у меня в этом теле применить умения Сергея Пахоменко. Косяк, однако! Посмотрел на приятелей, на топчущихся позади них девчонок и понял — отмазаться не вариант! Не поймут и не простят.

— Проходите, — буркнул я, — только на веранде посидим. Тётка тетрадки проверяет.

— Может, тогда на улице? — азартно блестя глазами, спросил Фёдор. Похоже, тут все считают, что уже сегодня заиграют и запоют лучше героя Николая Рыбникова из «Весны на Заречной улице». Жизнь полна разочарований!

— В дом заходите, — оказывается, Зинаида тоже вышла на крыльцо и сейчас стояла, слегка наклонив голову, и с улыбкой смотрела на нас. — Что ж я любимых учеников на пороге держать буду и даже чаем не напою?

— Так тетрадки же, Зинаида Михайловна, — слегка заробел Санин. — Мы, это, потом придём.

Какие здравые идеи иногда приходят в Стёпкину светлую голову — «светлая» по масти, по окрасу или как там правильно, а не по разуму.

— Ничего, ничего. Тетрадки я уже проверила, — тётка мотнула головой, — бегом в дом. Мне тоже интересно, что тут Димка вам нарассказывал.

Похоже, мне не верят и считают фантазёром. Ну, теперь точно заднюю не включишь, придётся доказывать, что я круче Блэкмора, который так-то сейчас мой ровесник. А может, мне в рок-звёзды податься? «Smoke on the Water» слямзить или «Child In Time» и зажечь?

Ага, как же! Мечтай, Митя! Тут с безобидным джазом от угнетённого чернокожего народа Америки идёт борьба не на жизнь, а насмерть. «Сегодня ты играешь джаз, а завтра Родину продашь»! Идиоты! Как это связано — не понимаю⁈ Вот так и пролюбили державу своими дурацкими запретами!

Пацаны сразу без разговоров плюхнулись на диван и принялись вызволять из одеяла гитару. Девочки чинно расселись вокруг стола, постреливая любопытными глазками вокруг. Потом, пошептавшись, сорвались на веранду — помогать Зинаиде Михайловне. Оттуда вскоре послышались девичьи голоса и звон посуды.

— Вот! — наконец Санин вытащил инструмент.

Дека благородного медового оттенка, покрытая сеткой мелких жизненных царапин. Потёртый пальцами гриф с потемневшими ладами и со скошенным набок краем, нависающим прямо над розеткой. Вокруг резонансного отверстия красиво переливалась тонкая перламутровая дорожка. Изящный резной порог, похожий на усики щёголя прошлого века.

Я бережно взял гитару и провёл пальцем по струнам. Она, конечно же, не строила. Совсем. Абсолютно. Но какой она давала звук!!! Тёплый, глубокий, обволакивающий. Эта красавица не была штамповкой! В ней чувствовалась порода истинной аристократки.

— Откуда такая прелесть? — выдохнул я, не в силах сдержать эмоции, и принялся крутить колки, настраивая сеньору. Ибо это была именно сеньора! Маркиза! Или даже герцогиня!

— Моя! — гордо заявил Стёпка.

— Не трынди, — тут же отозвался я.

— Да век воли не видать, — побожился Санин.

— Ты что, вор?

— А в рыло?

— А какого тогда воровскими обещаниями тут разбрасываешься? — я раздражённо дёрнул щекой.

— Все так говорят. По-пацански значит.

— По-пацански, это вон как Лёшка Волох вкалывать до седьмого пота и в первый же год работы в бригаде в передовики вырваться. А вот эту дешёвую блатнягу ты Копыту оставь. Это по нему давно тюрьма горючими слезами плачет, вот пусть он волей и клянётся.

— А ты что, сильно правильным стал? — набычился Стёпка, но спорил уже больше по инерции, только чтобы не давать заднюю перед Вяткой и девчонками, которые замерли в дверях кухни с тарелками в руках. На самом деле по его глазам было видно, что он и сам уже не рад своей неуместной уркаганской эскападе, вырвавшейся ради красного словца.

— Почему стал? Я таким всегда был, просто вы не присматривались, — хмыкнул я, заканчивая настройку, и, лихо подмигнув замершим в дверях с чашками девчонкам, ударил по всем шести.

Густой, чистый, невероятно красивый звук заполнил комнатку. А я понял — я влюбился! Окончательно и бесповоротно. Но нельзя отбивать девушек у своих друзей, тем более таких, как Герцогиня!

— Так откуда гитара, Стёпа?

— Подарили, — буркнул Санин, ещё дуясь на меня.

— Это кто ж такие подарки дарит? Может, там ещё есть?

— Неа, нету, — мотнул головой Степан. — Дядя Ваня подарил. Сосед наш. Трофейная! С фронта! — в голосе парня было столько гордости, будто он сам — лично в неравной рукопашной схватке отбил Герцогиню у гитлеровцев.

— А сам он почему не играет?

— Так нечем, — пожал плечами Санин, — руки нет у него ещё с войны.

— Ясно, — настроение испортилось. Я даже понял, почему неизвестный дядя Ваня подарил такой инструмент пацану. Почти полтора десятка лет смотреть на красавицу и не иметь возможности взять её в руки, заставить эти струны петь и рыдать. Как он раньше от неё не избавился? Я бы столько точно не продержался. И надо же, не продал, не пропил, как можно было ожидать, — отдал, чтобы играла и радовала.

— Ну что, музыкант, сыграешь нам или так и будешь брынькать по одной струне?

Я вздрогнул. Сердце окатило ледяной волной. Впервые в этом мире меня назвали по позывному. Взгляд метнулся к двери, откуда с парящим чайником, прихваченным полотенцем, появилась радостная тётка. Взгляд её светился тёплой ласковой иронией и, наверное, всё-таки любопытством. И не по позывному она меня назвала. Просто подтрунивает. Не верит в племянника. Только вот доказывать уже ничего не хотелось. Да и играть не хотелось. Но ведь ждут. Если бы не Зина, отказался бы. А так… Только попроще надо что-то. Хотя уже понимаю, что играть могу. Но навыки восстанавливать придётся.

Взгляд зацепился за унылый осенний пейзаж за окном, и пальцы сами легли на гриф:

Осень — она не спросит, осень — она придёт,

Осень немым вопросом в синих глазах замрёт.

Осень дождями ляжет, листьями заметёт,

По опустевшим пляжам медленно побредёт.

А как приятно наблюдать, как удивлённо округляются глаза замечательной моей родственницы. Как удивление сменяется теплом и гордостью. Ничего, дорогая моя любимая тётя Зина, я придумаю, как найти для тебя самых лучших врачей, что есть сейчас на Земле! Нельзя, категорически невозможно допустить, чтобы такая чудесная женщина оставалась без детей. Да, я знаю, что все твои ученики — всё равно что родные для тебя. Но это не то. Поверь. Я знаю!