Митяй (СИ), стр. 32
Может быть, не заметишь рыжую грусть листвы,
Может быть, не ответишь, что вспоминаешь ты,
Или вот это небо — синее как вода,
Где ты ни разу не был, не приходил сюда.
Глаза наших юных одноклассниц затянулись романтической поволокой, а щёчки заалели румянцем. Интересно, какие мысли сейчас витают в их милых головках? Хотя нет! Не интересно! В головах у женщин всё ещё хуже, чем в их безразмерных дамских сумочках. И погрузившись в этот хаос замыслов, намерений, планов, фантазий, можно не вынырнуть обратно.
Пусть тебе снится лето, я тебе улыбнусь,
И под бровями где-то чуть притаилась грусть.
Где-то под сенью весен кто-нибудь загрустит,
Молча ложится осень листьями на пути…
Эту песню в далёком моём детстве — том, застойном — пел мой отец. Потом пацанами её пели на скамейке во дворе для своих девчонок мы. Даже на последней для меня войне я её слышал от молодых ребят. И только сейчас, закончив петь, я вспомнил, что она имеет вполне конкретного автора — Ирину Александровну Левинзон. Кстати, тоже, как я помню, мою теперешнюю ровесницу.
Вот и встали мы с тобой, брат Митрий, на скользкий путь плагиата. И можно сколько угодно убеждать себя в том, что всё это делается ради спасения страны, — я-то сам буду знать: это ложь от лукавого. Тем более, распевая песенки, страну не спасти. «Винтовка рождает власть!» Эх, мне бы вместо гитары винтовку! И знаю же, где взять. Вот только надо придумать как.
— Дима, что за песня? Это ты сам сочинил? — восхищённо выдохнула Зинаида.
— Нет, — я яростно замотал головой, — слышал где-то.
Судя по тому, как все закивали, — не поверили. Стыдно-то как! Но ведь пел, пою и буду петь. Потому как не удержусь. Знаю я себя. Эх! Простите меня, авторы! Надеюсь, вы напишете много других прекрасных стихов и песен. А мне уж оставьте моё — ворованное! А ещё Стёпку тут обвинял в криминальных наклонностях.
— А ещё спой, — в глазах прекрасной половины человечества и нашей маленькой компании читалась нет, не просьба, настойчивое требование. Да-да, именно так! Как масло масляное. Если я сейчас же, сию минуту не утолю их тягу к прекрасному, меня уничтожат, полностью аннигилируют. Ибо не стой на пути женщины в её желаниях.
И я продолжил своё грехопадение, погружаясь всё глубже и глубже в пучину плагиата.
Никого не пощадила эта осень.
Даже солнце не в ту сторону упало.
Вот и листья разъезжаются, как гости,
После бала, после бала, после бала…
Эти двое в тёмно-красном
Взялись за руки напрасно:
Ветер дунет посильней — и всё пропало.
А этот в жёлтом, одинокий,
Всем бросается под ноги —
Ищет счастья после бала, после бала.
А один совсем зелёный,
Бурным танцем запалённый,
Не поймёт, куда летит, куда попал он…
И у самой двери рая
Не поймёт, что умирает:
Как же можно после бала, после бала?..
Никого не пощадила эта осень.
Листопад идёт, как шторм в сто тысяч баллов,
И, как шрамы ножевые,
На асфальте — неживые
Пятна пепла после бала, после бала.[i]
— Грустная песня, — надула губки Наташа, девочки согласно закивали.
— Тоже слышал где-то? — ехидно поинтересовалась тётка.
— Ага, — скромно кивнул застенчивый воришка, отведя взгляд.
— А повеселей есть что? — подал голос Вятка. Наконец, я услышал голос парней, а то притихли, бросили на растерзание этим милым нежным фуриям.
— Да, про революцию! — вдруг заявила Зиночка.
Что⁈ Какая революция⁈ Зачем⁈ Сей вопрос я, собственно, и озвучил. И получил ответ. Как ни странно, не от Зиночки, а от обычно тихой незаметной Светы Климовой.
— Так седьмое ноября скоро. Праздничный концерт делать будем. В прошлом году Валька Архипова даже в райцентр поехала выступать от школы. На конкурс. Платок выиграла. Крааасииивый, — с завистью протянула Светка.
Я так понимаю, последнее — самый главный аргумент. Она была пятым или шестым ребенком в семье и вечно донашивала все за своими старшими братьями и сестрами.
Я посмотрел на Татьяну.
— Сестра. Старшая, — кратко ответила она, пожав плечами и прямо, я бы даже сказал вызывающе и многообещающе, встретив мой взгляд. Похоже, у нас тут внутрисемейная конкуренция имеет место быть.
Перевожу взгляд на Наталью и делаю это зря. Наша спортсменка, пока ещё не комсомолка и, наконец, просто красавица, полыхает энтузиазмом. Точно таким же энтузиазмом полыхает Зиночка. Тут понятно. Скорее всего, ответственной за мероприятие добровольно-принудительно назначат самую молодую, а это наша Зинаида Михайловна. У неё, значит, карьерный интерес. Ну а Наталья — она и есть Наталья. Активистка!
Всё, осталась последняя надежда. И она растаяла без следа. Взоры лихих степных джигитов сияют огнём. Им-то это нафига? Хотя, что я спрашиваю? Вот они сидят — причины, ресничками хлопают. Эх, житие мое! Что же, энтузиазм масс надо направлять в правильное русло. Нам ещё в институты поступать, а там характеристика, наверное, тоже имеет значение. Или нет? Но лишним в копилочку не будет точно. Но заметку в памяти поставлю — расспросить тётку аккуратно, что даёт участие во всех этих праздничных концертах и самодеятельности. Не просто же так их проводят. Значит, это кому-то нужно.
— Песню найдём. Но это всё мелко, — заявил я и закинул шарф за плечо. Ладно, вру, шарфа не было. Но почему-то картина мне представилась именно такая. Потому как сам себе я сейчас напоминал товарища Бендера, выступающего перед шахматистами клуба «Картонажник». — Нам нужен спектакль! — твердо, как позиция партии, заявил я.
— Какой спектакль? — удивился Вятка.
— Революционный! — рубанул, словно нырнул в омут с головой. — Песни, сценарий, постановка наши!
Наташа! Наташенька! Ты что удумала⁈ Не надо на меня так смотреть! Вон на Вятку так смотри, он по тебе сохнет. А я тут даже мимо не проходил.
— Ребята, — спасла меня, вернув нас на землю Зиночка, — спектакль — это очень сложно. Дима прав. Нужен сценарий, который ещё необходимо утвердить, актёры, декорации. Да даже простая сцена.
— Декорации и сцена — ерунда, — махнула рукой Наталья, — с папой поговорю. Он поможет.
Вот так и зарождались в стране коррупция и непотизм!
— Песни Димка напишет.
Во как! Напишу. Поэт и композитор, ёшкин-матрёшкин! Не напишу! Нет у меня такого таланта! А вот украсть…
— А со сценарием Вы нам поможете! — распорядилась Егорова, но тут же немного сбавила напор, поняв, что ее заносит, — поможете же, Зинаида Михайловна?
— Помогу, — с улыбкой согласилась тётка. — Но только писать вы его будете сами. И чтобы не в ущерб учёбе.
Всей чуйкой своей чую, что вот это вот всё — какой-то хитрый Зиночкин заговор. И не было бы этих посиделок с гитарой, она как-нибудь по-другому вывернула ситуацию, выведя нас на что-нибудь подобное. Может быть, это был бы не спектакль, может, что-то другое. Концертный или спортивный номер, например. Но что-то, во что можно втянуть весь класс.
Значит, наша делёжка на группки не прошла мимо классного руководителя. Я даже по-другому посмотрел на тётю Зину. Ну, хитрюга! Настоящая интриганка. А может, зря я игнорирую её педагогическую литературу? Интересные, видать, книжки, если по ним можно научиться такому.
— Честное пионерское! — вскинула руку в салюте Наташа. Девочки повторили салют. Пацаны сдержанно и степенно кивнули. Хотя глаза горят. Ну и я кивнул. Не отрываться же от коллектива. Тем более формально всю эту суету затеял первым я.