Митяй (СИ), стр. 29

Субботний вечерок выдался восхитительно воздушный. Бабье лето радовало нас последними тёплыми деньками, и селяне все как один повыползали на свои подворья, спеша скорее, пока не начались затяжные холодные дожди, доделать всё недоделанное за весну, лето и первые недели осени. В Зимихе меня уже знали многие. Много кого знал и я.

— Митька! — выглянул из-за своего справного забора дядя Вова Потапов. — Что там с досками-та? Я своё-то всё попилял уже.

Циркулярку мы с ним смастрячили, как и договаривались, ещё в первых числах сентября. Да там и работы-то было на пару часов. Сосед и без меня бы справился. Но вот закавыка — Потапов панически боялся электричества. Не знаю, с чем это связано, но отношение у дяди Володи к этому физическому явлению было сродни отношению первобытного человека к молнии — нечто непостижимое, сверхъестественное и оттого ужасное. В общем, прикрутив к клеммнику несколько проводков и бросив кабель к щитку, в понимании товарища Потапова я получил статус великого шамана, аднака!

— Здрасьте, дядь Володя, — звонко и бодро отозвался я. — Как раз к Тихон Лукичу иду по этому поводу. Забыл поди про меня.

— Лукич может, — согласился сосед. — У него забот хватает. Ещё и эти — с района… — он презрительно сплюнул длинной струйкой на землю.

— Сильно нервы мотают? — проявил я сочувствие.

— Да как обычно. Им-то что? Им главное отчитаться. А как на земле дела обстоят — плевать, — махнул он рукой. Высказаться дяде Вове хотелось покрепче, но сдержался при ребёнке — то бишь при мне.

— А что Иванов? — поддержал я беседу. Видно было, что Потапов слегка поддал по причине завтрашнего выходного и его тянет поговорить. Ну а мне не трудно. Коммуникации — наше всё. Мы с Бурым это в умных американских книжках читали, когда по-серьёзному в бизнес вляпались.

— А что Иванов? — удивился дядя Вова. — Иванов официально за линию партии, а на самом деле не позавидуешь ему.

Михаил Иванович Иванов — совхозный парторг. Лично не знаком. Даже не видел. Но слышал много хорошего. Уважают дядьку в селе. А это о многом говорит. Народ у нас непростой. С гонором. Полсела из местных — кержаки, вторая половина — казаки. Это по чётным. По нечётным наоборот.

Пришлых — целинников никто всерьёз не воспринимает. Они сегодня здесь, завтра там. Перекати-поле. Не всех, правда. Кто собирается связать свою жизнь с Зимихой — по-своему поддерживают, уважают и даже гордятся, если человек этот из себя что-то представляет. А сельчане это хорошо чувствуют. Родственницу мою такой и считают. Даже немного блаженной. Потому как всю себя без остатка отдаёт школе и детям. Теперь вот ещё мне немного перепадает.

Я показательно взглянул на подкатывающее к горизонту бордовое солнышко.

— Дядь Володь, пора мне. Стемнеет скоро. Тётка беспокоиться будет. Я как что узнаю у Тихона Лукича, к Вам заскочу — скажу. Договоримся насчёт распиловки.

— Беги, — добродушно кивнул сосед. — Хороший ты парень, Митяй. Хозяйственный, — в приступе всеобъемлющей любви, вызванной алкоголем, заявил дядя Вова. — не то что мой Женька.

Женька Потапов учился на год старше и собирался продолжать учёбу. Хотел ехать в Москву, поступать в автодорожный. Потому и не особо упирался по хозяйству, хотя, что положено сельскому подростку выполнял. Тут в словах дяди Вовы больше прослеживался конфликт отцов и детей, нежели правда жизни. О чём я и сообщил соседу:

— Зря Вы так. Женька поступать собирается. Готовится. Выучится — инженером станет. Ещё гордиться им будете.

— Когда это будет, — покачал головой Потапов, но плечи расправил. — Беги, Митька. Со шпаной не связывайся только. Видал сегодня их у клуба.

Клуба ещё не было — он только строился, а место уже принимало своё сакральное предназначение. Там на выложенных вдоль забора кирпичах и досках собирались местные сливки общества из молодых. Выпивка, гитара, иногда баян, песни, девчонки — те, что посмелей.

— Хорошо, — кивнул я и припустил по улице. Время действительно уже поджимало. Не хотелось возвращаться домой по темнякам. Это в городе асфальт, фонари и милиция. А здесь мрак, колдобины и коровьи лепехи.

Ну и, конечно же, по закону подлости разминуться с весёлой компанией мне не удалось. Я почти проскочил пятак перед клубом, как раздался отрывистый свист и окрик:

— Митька!

Твою же дивизию! Кому я там понадобился. И голос-то знакомый. Оборачиваюсь — здрасьте, мы вас не ждали! Лёха Волохов — дружок мой — тракторист. Пришлось подходить. Тут уже не отмажешься, что не понял, кто свистел и зачем.

— Здорово, Митяй, — парень первым мне сунул грубую ладонь.

— Здоровей видали, — усмехнулся я, крепко сжимая протянутую руку. Ну и пришлось пройтись поручкаться со всеми остальными. К удивлению своему заметил здесь и своих одноклассников. Стёпку Санина, Гуся, Андрюху Шелухина по кличке Шило. Девчонок — Светку Климову, Таньку Архипову и, вот уж совсем неожиданно, Наташку Егорову. Она-то тут как оказалась? Пионерка, активистка и отличница в такой компании. А папка с Вяткой знают?

— Волох, это кто такой? — с приблатнёнными развязанными интонациями, перекатывая в зубах папиросу, поинтересовался долговязый худощавый паренёк с неприятным бегающим колючим взглядом.

— Кореш мой. Митька. С трактором мне помог. Отличный пацан. А это Витёк Копылов, — кивнул на типка Лёшка.

Вот как? Кореш значит. Не замечал, чтобы Лёха в бригаде так разговаривал. А тут пытается казаться. Или там строил из себя правильного, а здесь тот, кто есть на самом деле? Ну и с Копыловым наконец-то познакомились. Нахрен бы мне нужно было такое знакомство!

— А-а-а, Контуженный, — мерзко скривил рот парень, — Зинки-учителки племяш? Выпьешь? — он выудил откуда-то из-за кирпичей открытую бутылку вина с болтающимся на горлышке гранёным стаканом.

— Не пью, — я смотрел ему прямо в глаза. Над пятаком витало напряжение. Парни и девчонки, кто с интересом, кто с испугом наблюдали за нашим диалогом.

— А че так? Не уважаешь?

— А это показатель уважения? — криво усмехнулся я, сжимая скулы. Митяю было страшно, очень страшно. А Серёге Пахоменко было мерзко, что приходится бояться вот этого чмо. Но в этом возрасте два года разницы — это существенно. Силы будут явно не равны. Но назад сдавать нельзя. Тем более видно — Копылов настроен на конфликт. Непонятно только, по какой причине. Просто покуражиться охота или из-за тётки. А может за порезанного Пашу Алмаза предъявить собирается? Хотя это вряд ли. Хотел бы — уже предъявил. Значит просто гниль блатная прёт.

Времена меняются, а люди нет. Вспомнился девяносто седьмой. И вот такие же шныри, пытающиеся наехать на нас с Бурым. Только вместо блатной кепки, тельника и безрукавки-душегрейки одеты они были в бейсболки, футболки с пиндосовскими надписями и кожанки. Крови они нам попили. И ладно бы только нам. Они же на семьи хвост подняли. В общем, пришлось поработать тогда по армейской специальности. Не люблю с тех пор эту публику.

— А ты че борзый такой? — забычил Копылов.

— Мальчики, не надо, — пискнул кто-то из девочек, кажется Наташа.

— Витёк, завязывай, — робко впрягся за меня Стёпка Санин. Ну что же — считается. Остальные, включая Лёху, молчали.

— Завалили хавальники, — бросил за спину Копылов и попёр на меня. — А ты че, пионер, чем дышишь? — он сделал движение, будто хочет ударить меня в пах. Каких усилий стоило этому телу не повестись на детскую провокацию.

— Воздухом, — взгляд быстренько пробежался по окружающим. Нет. За меня никто сейчас слова не скажет. И Лёха молчит. Хотелось взглянуть на старшего товарища, но это могут принять как слабость, как попытку спрятаться за чужой спиной. Нельзя. Сейчас здесь были не люди. Стая. Значит, и законы её. Что ж, дойдёт до дела — придётся мочить Витю. Уходить в сторону, к кирпичам, и там уже оружием пролетариата отмахиваться. Не прибить бы только. Не хочется из-за дурака жизнь себе ломать.

— Борзый, да? А чё, правда, люди говорят — ты легаша пописал?

— Кто говорит?