Митяй (СИ), стр. 28

До спасительного поворота оставалось немного. Да и если бы Гусь решил остановиться и подумать, то понял бы, что мы уже не представляем для него никакой угрозы. Вода из ладоней давно выплеснулась, а мы не то чтобы стараемся его догнать. Но думать — это не про Андрюху. Со скоростью и мощью локомотива он несся по спасительной тропинке…

Я не знаю, как и почему они не услышали завывания напуганного неандертальца. Могу объяснить только тем, что девочки просто увлеклись своей веселой болтовней. Потому что Наташа — да-да — та, что Егорова, и ее подруга Ирочка Ларина (имя и фамилию я узнал позже, до сего случая я это нежное создание не встречал), заливисто хохоча, вывернули из-за поворота.

Их встреча была предопределена. Их взгляды столкнулись в прозрачном степном воздухе и разлетелись искрами, едва не воспламенив заросли камыша. В который и ломанулись как перепуганные буренки Ирочка с Наташенькой, оставляя за собой две вытоптанные просеки.

Мы с пацанами, проявив чудеса ловкости, буквально впрыгнули в трусы, благо находились от них неподалеку. У Андрюхи ситуация была тяжелей. Между Гусем и трусами находились мы. В критической ситуации мозг Селезнева работал со скоростью мощного вычислителя. Оценив препятствие, траекторию обхода и другие варианты выхода из безнадежного положения он, то есть мозг, отвесил Андрюхе мотивирующего пендаля. Гусь снова подпрыгнул и, развернувшись в полете, рассекая сначала воздух, а потом и воду, поднимая брызги и волну, словно теплоход на подводных крыльях, по самые ноздри ворвался в спасительные воды Бурлы. Откуда жалобно и печально заорал, чтобы мы кинули ему трусы.

Мы были бы рады помочь товарищу. По крайней мере, я. Но мы не могли. Физически. Мы валялись на земле, корчась от смеха. И за всем этим цирком из камышей глазами испуганных оленей наблюдали наши одноклассницы.

С крыльца сурово, как красноармеец с плаката вещал какой-то краснолицый тип в белой шляпе в сеточку. Кто это такой, я прослушал. Но судя по тому, как на него глядели директриса с завучем — птица важная. Из районо наверное. Или откуда повыше. В принципе, пофигу. Он сейчас уедет а мы останемся. И забудем друг про друга. И никогда не вспомним.

— … С каждым новым утром наши советские люди, по одной улице с которыми ты идёшь в школу, делают ещё один шаг в наше завтра, в коммунизм. Делаешь этот шаг и ты. С каждым днём ты становишься более знающим, более умелым, и твои руки привыкают к труду, учатся держать молоток и напильник, а может быть, им уже послушен простейший станок. Учись у наших трудовых людей жизни, настоящему, большому труду. Ведь совсем скоро — не забывай об этом! — твои руки, твои знания будут нужны Родине.

И в одно из утр, после окончания школы, ты размашистым, твёрдым шагом направишься на завод. И под твоими руками ровно забьётся сердце машины — мотор.

И так же, как сейчас взрослые, идя рядом с тобой, смотрят на тебя добрым взглядом, ты пожелаешь счастливого первого утра в новом учебном году идущему рядом с тобой малышу.

Доброго утра тебе, школьник, доброго пути в большую трудовую жизнь!

Учителя, ученики их родители разразились радостными аплодисментами. Суровый дядя снял шляпу, промокнул с лысины пот и, натянув на губы вымученную улыбку, благодарно покивал головой. После него буквально пару слов сказала директор Таисия Васильевна. И нас строем поклассно, как повзводно, повели в здание школы. Начался новый этап моей новой жизни.

[i] Земляки — алтайцы. Не ищете совхоз, реку и озеро на карте. Не пытайтесь вспомнить старые названия и топографию. Топонимы все настоящие, но надерганы из разных частей Алтайского края, а что-то даже из Казахстана. Сделал так специально, чтобы не привязываться к конкретному месту, с точными описаниями. Слишком много времени прошло, чтобы помнить детали. Слишком много реальных мест и людей слились в одной Зимихе.

Глава 12

С началом учебного года жизнь быстро вошла в привычное русло, обретя устоявшийся, размеренный ритм: школа, домашние дела, уроки, сон и снова школа. Наш седьмой класс оказался единственным на параллели, оттого и большим — сорок два человека. Не сказал бы, что мы были особенно дружны между собой. Как в любом коллективе, внутри существовали свои компании по интересам, но в целом отношения между одноклассниками оставались ровными. Исключение составлял разве что Витька Копылов со своей компанией.

Копылов — тот самый, о котором сразу подумала баба Маша, когда я заявился к ним с фингалами, — оказался местной маргинальной достопримечательностью. Вечный двоечник, он дважды оставался на второй год. Его ровесники, ушедшие после седьмого класса, уже окончили училища механизации сельского хозяйства или курсы при МТС и теперь работали в совхозе. Те же, кто нацелился на институт, продолжали учёбу, перейдя в девятый. А Витёк только пошёл в седьмой. Впрочем, «пошёл» — громко сказано: по документам он числился в нашем классе, однако в школе я не видел его до середины октября. Хотя пересечься нам пришлось гораздо раньше.

О том, что с этого года с нами будет учиться этот персонаж, мы узнали ещё первого сентября, во время переклички. Когда Зинаида произнесла его фамилию, класс загудел. Кто-то с восхищением — блатная романтика всегда манила пацанву. Кто-то со страхом. А кто-то с недоумением или откровенным презрением. Лично я сразу понял: с этим товарищем нам краями не разойтись. Считайте это чутьём. Так в итоге и вышло.

Кстати, мой приятель тракторист Лёшка Волохов оказался бывшим одноклассником Копылова. Собственно, через него я и познакомился с этим ярким представителем местного подросткового криминального мира. Случилось это в конце сентября, в пятницу.

Уборочная к тому времени уже завершилась, по крайней мере, связанный с ней аврал пошёл на спад. Урожай, судя по разговорам односельчан, оказался хоть и ниже, чем в прежние годы, но вполне приличный. Правда, поговаривали, будто из-за снижения объёмов собранного зерна у Егорова и Нефёдова возникли неприятности с районным и областным начальством. Местные безоговорочно поддерживали своих, считая барнаульских и кулундинских руководителей, мягко говоря, людьми не слишком умными.

Меня все эти битвы за урожай волновали мало. Не потому что я был несознательный пионер, хотя и это тоже, а по причине полного погружения в учёбу. Раз уж решил прожить новую жизнь на всю катушку — делать это надо правильно. Значит, грызть гранит науки мне предстоит долго и со всем усердием. Как завещал нам всем товарищ Ленин. Чем я, собственно, и занимался с первых же дней учебного года, просиживая над учебниками до позднего вечера.

Если кто-то считает, что взрослый разум Сергея Пахоменко должен щёлкать задачки седьмого класса, как семечки, тот никогда не помогал делать уроки собственным чадушкам. Да, многое мне давалось проще, чем моим одноклассникам, но это не значит, что учёба была для меня синекурой. Работать приходилось долго и упорно.

Как ни странно, меньше всего проблем доставляли точные науки — алгебра, геометрия, физика, химия и астрономия. Зато литература, история, обществознание, основы Советского государства и права по понятным причинам помотали мне немало нервов. Спасибо памяти Митяя — выручала. Хоть и учился парень в своей Колодне так себе. Но всё же. А иначе совсем дело швах было бы. Спалился бы Серёга Пахоменко, как Штирлиц с чемоданом радистки Кэт.

Но всё это, как говорится, скучная проза жизни. Основные страсти кипели за пределами школьных стен.

В тот субботний вечер я решил навестить товарища Нефёдова. Дорогого нашего очень занятого агронома, который, видимо войдя в боевой раж, по ходу наполнения закромов Родины, совсем забыл о данном мне обещании помочь с лесом и с сортиром. Да, можете меня осуждать, даже можете кинуть в меня чем-нибудь тяжёлым, но для нас с тёткой столь низкая и неромантичная тема была актуальна как никогда. Ибо ранние осенние дожди подмыли и так на ладан дышащий скворечник, и даже неприхотливой комсомолке Зиночке стало понятно — так жить дальше нельзя! Вопрос надо было решать. И решать срочно. Пока не наступили холода.