Митяй (СИ), стр. 27

Выпросив у меня небольшую плотвичку, выудив откуда-то из своих бездонных карманов еще один моток лесы и крючки, Андрюха соорудил примитивную «закидуху». Бормоча заклинания и молитвы рыбацкому богу, он нанизал рыбий хвост на крючок и бросил снасть вдоль русла с таким видом, будто от этого улова зависела судьба человечества.

И бог ниспослал ему чудо и благодать великую в виде огромного судака. Мощный хищник был королем, нет — Императором здешних вод. Огромный, килограммов на пять пузан, сражался за свою жизнь с завидным упорством. Но одержать верх в этой схватке для Андрюхи было делом всей жизни. И он одержал сокрушительную викторию, с победным воплем бросившись животом на уставшую рыбину.

После такого трофея вся остальная рыбалка потеряла всякий смысл. Зато появился другой — вечный и сакральный — уха. О! Это не просто суп! Это религия, ритуал, высшая форма бытия, когда даже комары и мошки становятся родными и, погибая в дыму костра, падая в кипящий котелок, придают ароматному вареву свою неповторимую пикантность и особый вкус. Не обошел стороной этот церемониал и нас.

Федька с ловкостью ящерицы нырнул куда-то в камыши и вернулся с закопчённым слегка помятым алюминиевым котелком. Спустя несколько минут, на полянке у реки весело потрескивал небольшой костерок, над которым закипала вода. Я с опаской поглядывал на огонь и окружавшую нас сухую траву. Но моих товарищей это не смущало. Перестал дергаться и я. Видно же, что происходящее для них невпервой.

Один из карасей был почищен и разрезан куски. Мелочевка пошла, как есть. У каждого из нас отыскалось что-то из продуктов. У меня и Вятки лук и картошка, у Андрюхи выдернутая с грядки оранжевая сладкая сочная морковка и соль. Степка надербанил в степи дикого чеснока. Как я понял, Санин на рыбалку просто сбежал. Потому и был из нас четверых самый неподготовленный. Хлеб был у всех.

Через полчаса над берегом поплыли сводящие с ума ароматы. Наши животы исполняли арии и кантаты. А мы ритуальные пляски вокруг котелка, чуть ли не в драку пускаясь за единственную ложку, оказавшуюся… Правильно! У запасливого Федора! Основательный парень, прям как его тезка из Простоквашино.

— Эх, хорошо, — растянулся я на голой земле. — Река, уха, тишина. Девчонок и гитары не хватает.

Ответом мне было гробовое молчание и круглые глаза соратников. Что это они? Не заикаюсь? Так я сейчас, если не нервничаю, практически, всегда правильно говорю. Редко когда, бывает, начинаю запинаться. Или нет? Не в этом причина?

— А ты что умеешь? — с завистью выдохнул Вятка. — Научишь?

Вот же, язык мой — враг мой! Ляпнул, не подумав! Там-то, в прошлой жизни Серега Пахоменко умел и практиковал. Еще как умел! Не Ричи Блэкмор, конечно, но выдать мог, особенно под настроение. А тут как? Передалось это умение Митяю? Навыки-то — они такие — трудом и упорством нарабатываются. Значит, вряд ли, что приличное сбацать смогу. Но блатной-то квадрат исполню по любому. Так и ответил, почти цитатой из еще не снятого фильма.

— Мурку смогу, — усмехнулся я понятной одному мне шутке. Благоговейная тишина воцарилась вокруг. Даже вороны перестали орать, и ветер затих в камышах. Всё! Я богоподобен и велик! Именно с таким выражением на меня взирали три пары мальчишеских глаз.

— Научишь⁈ — теперь уже выдохнули все трое.

— Да не вопрос. Только на чем учить-то? Гитары-то нет.

— Найдем, — уверенно заявил Степка. — У себя в Целинном поспрашиваю. У нас много у кого гитары есть.

— Только шестиструнку проси, — уточнил я, вспомнив, что тут в основном играют на семиструнных гитарах.

— А есть разница? — заинтересовался любознательный Федя.

— Есть. Но объяснять долго. Потом в процессе расскажу, если интересно будет. Но это вряд ли.

— Чё эт? — не согласился Андрюха.

— Так вам же для девчонок, — пожал я плечами, — а им без разницы сколько струн. Лишь бы душевно.

— Ну, так-то да, — кивнул Гусь с мечтательным взглядом. Мысленно он уже, похоже, исполнял серенады под окнами какой-нибудь сельской Дульсинеи.

Интересно, а меня родители местных благородных дам потом не прибьют где-нибудь за околицей, за переизбыток музыкально подкованных кабальеро? Я же более чем уверен, максимум, на что хватит терпежа у Степки с Андрюхой, это выучить какую-нибудь «Таганку» и орать ее на всю деревню, отсутствие слуха компенсируя громкостью голоса.

— Душновато, — заметил Степка. — Искупнуться что ли?

— Можно, — кивнул Вятка.

Я задумался и тоже кивнул. Во-первых, было действительно душновато. А во-вторых купание могло заменить вечернюю помывку. Греть воду, плясать вокруг тазика в тесной летней кухне — так себе удовольствие. Можно было обойтись и без этого, конечно. Но как-то привык я к гигиене. Нет, на войне-то всякое бывало. Там порой помыться, хорошо, если раз в месяц удавалось. А чаще влажными салфетками обходиться приходилось. Если они были. Не всегда, но случались моменты неприятные. Так после этого сильнее и ценишь маленькие радости мирной жизни.

— Вы что, — испуганно мотнул головой Гусь, — Илюха уже в воду посцал, нельзя купаться!

— Бабкины предрассудки и мракобесие! — уверенно заявил Вятка и, поднявшись с земли, стал стягивать с себя одежду. Вместе с трусами. А кого нам тут стесняться? К нему присоединился Степка, а следом и я.

Водица, и правда, оказалась довольно студеной. Но это только на первый раз. Стоило телу маленько привыкнуть и вылезать из реки уже не хотелось. Видя, как мы резвимся, нерешительный Гусь все-таки отважился окунться. Ну как отважился — пока только ходил вдоль берега и зябко щупал пальцами ноги воду, втянув голову в плечи и похлопывая себя при этом руками по плечам. Отчего на самом деле напоминал насупившегося гуся.

— Андрюха, ты каво там пляшешь, давай заныривай, водичка — класс! — радостно возвестил Вятка.

Селезнев не проникся. Селезнев пребывал в нерешительности. Видя тяжкие муки страждущего, мы как настоящие пионеры не могли остаться в стороне от беды товарища. Переглянувшись, мы поняли друг друга с полуслова. Что-то заподозрил и Гусь. Но было поздно.

Первые брызги обожгли бледное Андрюхино тело. Пронзительно взвизгнув, он подпрыгнул так, что от зависти заплакал бы и утопился в Бурле самый главный олимпийский чемпион по прыжкам в высоту. Откуда-то из зарослей ругаясь по-своему, по-птичьи и заполошно махая крыльями, вылетела стайка уток.

— Зачем⁈ — невнятно крикнул Гусь. Вернее крикнул он внятно, но советские школьники таких слов не знают и всячески их осуждают. Поэтому будем считать, что вышло у него неразборчиво.

— Топи Гуся! — дико заорал Вятка, и, набрав полные пригоршни воды, ринулся на Селезнева. Мы не могли не подхватить Федин порыв, ибо пионерская инициатива это путь к светлому будущему всей страны. Тем более, если эта инициатива правильная. Наша была, несомненно, таковой. Ведь закаливание — основа здорового образа жизни! А мы очень беспокоились об Андрюхином здоровье. Выглядел он как-то бледно. И эти синеватые пупырышки… В общем, товарища надо было спасать.

Но товарищ спасаться не хотел. Он хотел сбежать. Издав рев раненного команчами бизона, он ринулся по выкошенной тропинке от реки. Надо сказать — природа одарила Андрюху щедро. Крепки у него и могучи были не только дух и тело. Хотя, насчет духа сомнительно, но с натяжкой допустимо. В общем, вот это «не только» для тринадцатилетнего пацана было выдающихся размеров. При этом уже изрядно курчавилось рыжими волосами.

Гусь убегал от нас, мы гнались за Гусем. Андрюхино хозяйство от стремительного бега развевалось на ветру, раскручиваясь все сильней и сильней. В авиации такое вращение, по-моему, называется авторотацией. Мне кажется, еще немного, и наш Гусь взлетел бы вслед за утками. Но не суждено было ему ощутить счастье полета. Он был остановлен самым безжалостным образом. Более того, произошла настоящая катастрофа!

Все случилось быстро. Буквально в мгновение ока. Мы бежали и смотрели вперед. Селезнев бежал туда же, но смотрел себе за спину, опасаясь за свой тыл. Напрасно. Беда приближалась к нему совсем с другой стороны. При этом то ли от страха, то ли от восторга издавал все тот же низкий басовитый вой. Сейчас он уже не напоминал рев бизона. Звук приближался к гулу взлетающего сверхзвукового истребителя.