Митяй (СИ), стр. 26

— Я её отбил, — сообщил он мне. — Тебе должно хватить. Но ты, если что, заходи. А то знаю я вас, пацанву. Машете, как Чапай шашкой.

— Спасибо, — поблагодарил я ещё раз и, даже сам не знаю зачем, спросил, — а что за движок? Рабочий?

— Рабочий должен быть, — кивнул Панкратов. — По весне на лесопилку ездил, там пилораму новую ставили. А старое оборудование вывозили. Выменял на бутылку у ханыг местных. Хотел себе циркулярку сделать. Да руки не доходят. Я в электрике-то не очень. Лёнька Бурасов помочь обещал. Да, вишь ты, некогда ему. Пьёт, зараза, — в голосе водилы послышалось неодобрение, презрение и боль за спивающегося товарища.

— А что, и диски есть?

— Есть, как не быть, — пожал плечами дядя Вова.

Золотой же ты мой человек! Да мне же тебя Бог послал! У меня же столько планов. И циркулярочка, ой как кстати, придётся, в эти тёмные времена, лишённые китайских «Макит» и «ДиВэлтов».

— Так давайте я помогу. А вы мне разрешите пользоваться, когда понадобиться? — предложил я с замиранием сердца. А ну как откажет. Кто я ему? Пацан со стороны. Хвастун и завирака.

Панкратов задумался и, нахмурившись, мотнул головой без тени сомнений.

— Нет. Пользоваться не дам. Пальцы отчекрыжишь себе, меня Зинаида прибьёт. А насчёт помощи — приходи в следующие выходные. Посмотрим, на что годишься. В эти я занят.

— В эти и я занят, — серьёзно кивнул я, ликуя в душе. — Приду. Обязательно приду. И спасибо!

Вот так! Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Курочка по зёрнышку клюёт. Там доски, здесь распиловка. Да мы с тобой, Зинаида Михайловна, так заживём — вся Зимиха нам завидовать будет! Не надорваться бы только, да балаболом не прослыть. Но тут всё в моих руках. И они у меня есть!

Глава 11

Матюгальник жизнерадостными детскими голосами взбодрил народ песней про веселый ветер, брызжущая энтузиазмом дикторша поздравила всех первоклашек Страны Советов с началом их первого учебного года, и над школьным двором разнеслись звуки одинокого меланхоличного пианино. Грустный женский голос пропел:

Двери школьные сегодня

Открываются для нас.

В первый раз идем мы в школу,

Поступаем в первый класс.

И столько было тоски, столько неизбывной грусти в выразительном голосе певицы, что я едва не прослезился. И не я один. Первоклашки обоего пола: мальчишки в фуражках, висящих на лопоухих бритых головешках, и девчушки с белыми бантами на завернутых в колечки косичках, тоже начали потихоньку кукситься. А талантливая исполнительница наддала трагизма:

Позабыли мы про мячик

И про игры на дворе,

Мы рассмотрим хорошенько

Все картинки в букваре.

Все больше и больше будущих Ломоносовых, Королевых и Гагариных кривили свои мордашки, сдерживая слезы и пряча поблескивающие влагой глаза за букетами астр и хризантем, надерганных мамочками и бабушками в собственных огородах. Постепенно к ним начали присоединяться и наиболее впечатлительные родительницы, украдкой утирая очи концами повязанных под подбородком нарядных платков.

В наших новеньких портфелях

Книжки новые лежат.

Будем мы учиться в школе,

До свиданья, детский сад!

Неизвестная исполнительница попыталась исправить ситуацию, бодро попрощавшись с детским садом. Но на повторе финальных строк снова сорвалась в драматизм, окончательно добив юное поколение. Малышку с колокольчиком уже успокаивала на крыльце пожилая учительница, рядом растерянно стоял огромный детина с пробивающимися на верхней губе черными усиками. Школьная форма на нем смотрелась смешно и нелепо, как на корове седло, как бы избито и банально это ни звучало.

Мы переглянулись с Федькой Вяткиным и зашлись натурально лошадиным ржачем.

— Дураки! — вздернула нос Наташка Егорова, отвернувшись. Но по подрагивающим плечам и едва слышному писку, было понятно, что она тоже едва сдерживает смех. Да и остальные одноклассники подхихикивали, стараясь при этом сильно не нарушать торжественность обстановки. Единственный, кому было не до смеха — это Андрюхе Селезневу. Еще одному нашему однокласснику и моему соседу.

А виной всему недавняя рыбалка. А дело было так: выбрались мы на нее вчетвером — я, Федька, Степка Санин из Целинного поселка и Андрюха…

Встал с зорькой. Снастями, загодя, разжился у деда Макарова. С вечера накопал за летней кухней червей — огромных толстых, как змеи. В ведерко сунул завернутую в тряпку подсоленную корку хлеба, луковицу, несколько картошин и небольшой шматок сала — гостинец от соседей — тети Лены и дяди Прохора, с которыми мне все-таки удалось, наконец, познакомиться. Я даже с Вовкой почти подружился. По крайней мере, злобный волкодав смотрел на меня уже без былого гастрономического интереса.

Встретились с пацанами у нашей калитки. Федьке с Андрюхой все равно идти мимо, а Степке без разницы где. Целинный поселок — другой конец села. Несколько совершенно новых улиц, с каркасными домами, построенными специально для приезжих целинников и их семей. Район тот в Зимихе считался не совсем благополучным. Скажем прямо, поднимать целину ехал народ разный. И не всегда сознательный и порядочный.

В общем, встретились, познакомились. Со Степкой. С остальными парнями в школе уже виделся. И зашагали вперед — на запад. Пацаны обсуждали какие-то свои дела, о которых я не имел не малейшего представления. А я лишь слушал и мотал на ус. Любая информация может быть полезной.

Правда, Андрей со Степаном пару раз пытались вывести меня на рассказ о приключении в поезде, но я аккуратно соскальзывал с темы. Спасибо Вятке — подключался вовремя, ограждая от излишнего любопытства. Идти оказалось довольно долго. Часа полтора, наверное, шлепали по пыльному проселку через неубранные пока еще поля.

Наконец, обжитые места закончились. Пошла ровная как стол степь. С полосой камышей вдалеке. Это и была река Бурла. Неширокая, неспешная, густо заросшая камышом, тростником и рогозом, через которые к воде вели лабиринты тропинок, хорошо известные местной пацанве. И как выяснилось немного позже — не только.

По началу клева не было. Совсем.

Андрюха, самый здоровый и крепкий из нас, с есенинской белобрысой копной волос и открытым голубоглазым крестьянским лицом, изнылся:

— На Горькое[i] надо было идти. Я там место знаю — закачаешься! По весне с батей вот такую, — он широко развел руки в извечном рыбацком жесте, — щуку там вытащили.

— Брешешь! — категорично вынес вердикт Санин.

— Не трынди, Гусь! — поддержал Степку Федор. — Нет на Горьком щуки.

— А в морду за Гуся? — взвился Андрюха.

— Хоп, бойцы! — скомандовал я. — Потом подеретесь! Клюет у меня!

У меня, действительно, клевало. Кто-то тяжелый и сильный плотно сел на крючок, прилично сгибая упругое гибкое удилище из лещины.

— Не дергай, не дергай! — тут же запричитал Андрюха, с нетерпением и азартом прыгая вокруг меня. — Сломаешь удочку!

— Н-н-не учи отца… — от волнения мое заикание стало проявляться сильней. Я, аккуратно играя удилищем, пытался подвести добычу к берегу. Это тебе не японский карбон с катушкой. Тут нужны сноровка, терпенье, тренировка… Коих у меня не было. Зато были азарт и желание. Которые, в конечном итоге, и победили. Спустя несколько минут в самопальном подсаке, сделанном из кривой палки, проволоки и сетки-авоськи, бился золотистый красавец-карась.

Вот после него у нас и поперло. Рыба, словно ждала, первой поклевки. И вслед за карасем сначала я вытащил несколько плотвичек и окушка. А затем одновременно дернуло у Степки с Федькой. Спустя час без добычи оставался только Андрюха, остро переживающий свою рыбацкую неудачу.

Что он только не делал, чтобы приманить к себе фарт. Плевал на червя. Читал какие-то шаманские наговоры. Менял крючки. Наживку, наловленную тут же в степи. Огромных кузнечиков с разноцветными крыльями, которым он безжалостно оторвал задние лапки. Стрекоз, больших и разноцветных. Бесполезно! Ничего не помогало! Рыба к Гусю не шла!