Митяй (СИ), стр. 25

— Она на всех так смотрит, — грустно заметил этот рыцарь печального образа.

Ой, как тут всё запущено! Но я в этом деле вам, дамы и господа, не помощник, разбирайтесь в своих сердечных делах сами.

— Так что, дашь косу-то?

Парень задумался и мотнул вихрастой головой.

— Неа. Без бати не дам. Убьёт. Вечером приходи с тёткой. Зиночке даст.

— Вечером поздно. Ладно, у деда Толи возьму.

— Макарова, что ль?

— Ага.

— Не даст он, — уверенно заявил Фёдор. — Вредный.

— Посмотрим, — не стал спорить я. Как по мне, вполне нормальный дед.

— Ладно, давай, до завтра, — махнул рукой ещё не друг, но уже хороший товарищ, и зашагал дальше по улице, по-мужицки размахивая руками и насвистывая какую-то известную ему одному мелодию.

Ну а я решил заглянуть к Макаровым. Заодно и флягу отдам, только перелью остатки воды в вёдра. А вообще, удобная штука, надо себе такую же прикупить.

Знакомый старый ленивый барбос на скрип калитки так же флегматично приподнял лохматую лобастую голову, изобразил тихий гавк и снова погрузился в свои собачьи сны о щенячьей резвой молодости.

— Д-дед Толя, баб Маш! — я не стал заглядывать в раскрытую настежь дверь, прикрытую от мух занавесочкой, просто постучал о косяк.

— Ой, Митенька, — баба Маша обрадовалась мне, как родному. — Заходи, на пороге не стой. Я сейчас чайку поставлю.

Она отвернулась к плите, щёлкнув лягушкой на газовом баллоне.

— Д-да не, — отказался я. — Я вот флягу п-принёс. Д-да хотел у деды Толи косу попросить, если даст, — заикание становилось меньше, но окончательно никак не хотело уходить, будь оно не ладно!

— Даст, конечно, что не дать-то? Старый! — крикнула она, повернувшись в дом, откуда раздалось кряхтение и скрип пружин дивана. — Вставай, давай! К тебе Митьша пришёл, Марьясихин.

Так-то я Жуков, Марьясова — тётка. Но не буду переубеждать стариков, им так привычней. И тут баба Маша повернулась ко мне. Прищурив подслеповатые глаза, она несколько секунд вглядывалась в моё лицо, а потом, всплеснув руками, запричитала:

— Митенька, да кто ж тебя так⁈ Шпана местная⁈ Копылов, поди⁈ Ух, они — ироды!

— Не, не он, — мотнул я головой. Знать не знаю, кто такой этот Копылов, но личность, судя по всему, примечательная.

— Че раскудахталась, старая⁈ — из комнат на веранду явил себя заспанный дед. Не вовремя я, отдыхал человек. Деда Толя, нахмурив брови, оглядел моё лицо и одобрительно хмыкнул: — Красавец! С Витькой, что ль, уже схлестнулся?

— Нет, — махнул я рукой, — в школе. Да ерунда. Обычное дело.

— Да как же обычное-то⁈ — продолжила причитать баба Маша. — Фулиганье распоясалось совсем!

— С кем подрался-то? — дед Толя хоть и заинтересовался моей побитой физиономией, но, в отличие от бабы Маши, отнёсся спокойно.

— С Федькой Вяткиным.

— Ааа, с Федьшей, — по-доброму усмехнулся дед, — у него так же?

— А то ж, — вернул я ему усмешку. Насколько позволили опухшие вареники.

— Всё, Марья, упокойся! — прикрикнул дед на бабу Машу. — Поговорили парни по-мужски — делов-то!

— Да как же…

— Всё, я сказал, — голос деда стал строже. И баба Маша тут же успокоилась. Притихла. — Ты по делу или просто зашёл?

— Флягу вот занёс, — я кивнул на оставленную на крыльце флягу. — Спасибо, — дед кивнул, принимая благодарность. — Да косу попросить хотел.

— Наконец-то у Зинки мужик в доме появился, — хмыкнул дед и, сунув ноги в калоши, мотнул головой на крыльцо.

Я выскочил на улицу, давая ему дорогу. Он неторопливо вышел следом. Сунул руку под крышу и выудил оттуда пачку папирос со спичками. Так же молча закурил и, отодвинув меня, подошёл к калитке. Высунув голову за забор, взглянул вдоль улицы. Откинул крючок и махнул мне рукой, чтобы я шёл за ним. Пойду. Отчего не пойти-то, если зовут.

— Косу-то у меня Вовка Панкратов брал, — пояснил дед. — На сенокос. И не отдал — паразит. Вон, — он ткнул дымящейся папиросой в прижавшийся к забору неподалёку бортовой «газон», — машина его стоит. На обед приехал. Спит, труженик беззаветный. Щас мы его и разбудим, — в голосе деда послышалось ехидное удовольствие.

Только вот обломил старого Панкратов. Не спал он. И даже не обедал. Он деловито шебуршался в сарае, так что с улицы, в приоткрытую дверь, была видна только спина в клетчатой пропотевшей рубахе. Судя по запаху и небольшой лужице рядом с машиной, водила ныкал слитый бензин.

— Вовка! — рявкнул дед так, что мужик вздрогнул. Нет, не из-за того что боялся милиции. Просто от неожиданности.

— Тьфу, дядь Толь, — обернулся к нам мужчина лет сорока с до синевы выбритым открытым лицом, — напугал!

— Значит, совесть нечиста у тебя, — ткнул жёлтым пальцем в мужика дед и добавил обличительным тоном. — Бензин казённый для личных нужд сливаешь⁈

— Ага. Для личных. В субботу в Кулунду ехать надо. Думаешь, меня Любка будет в выходной свой законный заправлять? Да как бы не так!

— Ниче не знаю, — заявил дед, — попался, отвечай по всей строгости социалистической законности!

— Ты каво разошёлся-то, дядь Толь? — Панкратов вышел из сарая, вытирая тряпицей руки. — И кто это с тобой такой расписной?

— Митька это, — уже спокойно, без всякого кривляния ответил дед, — Зинаиды-училки племяш.

— Ааа. Слыхал, — кивнул дядька, открывая калитку и протягивая нам для пожатия ладонь. — А я дядя Володя. Панкратов, — представился он. — Что случилось-то, дядь Толь? А то мне ехать надо.

— За косой пришёл. Ты же не несёшь. Приходится мне старому самому.

— Да какой ты старый⁈ — махнул рукой Панкратов. — Принёс бы. Тебе она щас на што? У вас же скотины нет.

— Не мне. Митяю надо. У Зинки-то всё бурьяном поросло.

— Ясно, — дядя Володя посмотрел на меня. — Ну айда, — и посмотрел на деда, — ты присядь пока, дядь Толь. Я косы-то, как с сенокоса приехал, в сарайку кинул, да завалил. Думал разобрать там в эти выходные, а оно вишь чо. В Кулунду надо. За запчастями.

— Кто ж тебе их выдаст в субботу, — хмыкнул дед.

— Выдадут. Уборочная. Сам понимаешь, — уверенно заявил Панкратов.

— Ну, только что, — с сомнением покачал головой дед, опускаясь на лавку у крыльца и доставая ещё одну папиросу.

Я думал, пойдём в тот же сарай, где ковырялся дядя Володя. Но мы прошли мимо. Завернули за дом, обошли курятник, огороженный всякой ерундой — от ржавых листов металла до деревянных щитов, бывших когда-то ящиками или контейнерами. Прошли мимо пустого коровника. Запах и несколько подсохших лепёх не оставляли сомнений в предназначении строения. И, миновав огромный огород, дошли до нескольких хозпостроек в самом конце двора. По ту сторону забора оказалась ещё одна небольшая улочка.

Одна часть длинного, практически во всю длину забора сарая была забита сеном. А вторая, закрытая на замок и находящаяся под бдительной охраной злобного пса, которого Панкратов, сделав мне знак подождать, запер в будке, полностью была отдана разному инструменту и прочим ништякам.

У самого входа стоял какой-то верстак. Чуть дальше — пустая двухсотлитровая бочка.

— Помоги, — скомандовал дядя Володя, протиснувшись в сарай, и взялся за один край верстака. — На себя тяни.

Пришлось впрягаться и тащить. Тяжеловато для меня, конечно. Но ничего. Управился.

— Давай вот сюда его. К стеночке.

Мы перетащили верстак под навес. На него встала пустая бочка. Дядя Володя вернулся в сарай и загрохотал там железом.

— Митрий, — крикнул он, что-то уронив. Пришлось идти внутрь. Со света видно было плохо. — Подь сюды, — позвал шофёр, — осторожно только, не споткнись. Там движок лежит.

Поздно! Маму твою, дядя, папа знал! Я больно шваркнулся пальцем ноги о валяющийся на земле электродвигатель.

— Держи! — мужчина протянул мне косу откуда-то сбоку и сверху. — Осторожно только. Не маши ей тут.

А то я сам не знаю! Хотя у тебя тут и без косы убиться можно!

— Спасибо, — буркнул я, выбираясь на свет. Следом появился дядя Вова.