Митяй (СИ), стр. 18

Огромное село со своей амбулаторией, аптекой, несколькими магазинами и автостанцией, с которой два раза в день автобусы ходили в райцентр и два раза в неделю — по субботам и понедельникам — в Барнаул. И это ещё не всё. Рядом с автостанцией строился клуб, а на выезде — кирпичный завод и пимокатка. В планах на будущее — ещё и молокозавод. Размахнулся совхоз масштабно.

Это всё поведал мне, перекрикивая рёв мотора мотоцикла, дядя Яша. Ну, или лейтенант Ювашев Яшар Фатихович — местный участковый. Единственный на три села: Зимиху и соседние Андреевку и Барышниково.

Огрёб от участкового за свой глупый героизм я знатно. Оказывается, половина улицы видела, как я, словно герой-панфиловец под танк с гранатой, бросился с ведрами под алкоголика Леонида. А вот сам сиварь меня даже не приметил и пребывал в стойкой уверенности, что он просто споткнулся. А иначе он бы — ух! Прибил Нинку-паскудницу за то, что она снюхалась с Ярыгой! И не трогали его никакие уверения, что Нинка Ярыге нафиг не нужна.

Более того, сей факт очень сильно оскорбил местного Отелло, и он с пьяной горячностью тут же начал доказывать всем вокруг, что его Нинка — ого-го и вообще… Закончилась сия драма всеобщими слезами. В приступе раскаяния плакал пьяный Леонид, плакала побитая Нинка, даже продавщица Светлана всплакнула после того, как Бурасиха долго и душевно извинялась перед ней. Старушки-зрительницы за своими заборами тоже украдкой вытирали сухие глаза, глядя на примирение семейства Бурасовых.

Не плакал только милиционер дядя Яша. Под причитания участников и свидетелей он сурово и непреклонно заполнял протокол. Чтобы спустя полчаса разогнать всех с площади и, устало вытерев пот, засунуть исписанную химическим карандашом бумажку в карман кителя:

— Как они меня достали! — в сердцах выдохнул он.

— Так забрал бы Лёньку-то, — подсказал ему дед Толя.

— Куда? В участок? И на хрена он мне там? Корми его, охраняй. Нинку гоняй. Она же всю душу вымотает, чтоб я его отпустил.

— Это да… — согласно кивнул дед, угощая служителя закона папиросой. — Любовь, она такая.

— Убьёт он её когда-нибудь, — решил вставить свои пять копеек я. И пожалел… Дядя Яша с дедом посмотрели на меня как на умалишённого.

— Кто⁈ Лёнька-то⁈ — удивился дед. — Не-е-е! Лёнька, он добрый.

— Ничё себе добрый, всё лицо расколотил жене.

— Подумаешь, — махнул рукой дед. — Поучил бабу маленько. Нинка, она же, честно сказать, сама просит. Вздорная баба. Кого хочешь выведет. — И закрыл тему: — Ты, Яшка, Митяю-то подмогни. Флягу возьмите у меня, на колымаге своей воды увези учительке. А то пацан вон и так пострадавший. — Старый хитро посмотрел на участкового.

— Я вам что? Водовоз? У меня своих дел нет?

— Да какие у тебя дела? — махнул дед. — Ханыг-целинников гонять? Так их и без тебя есть кому построить. Вон, на днях Лукич тут воевал с ними.

— У Лукича свои дела, а у меня свои, — недовольно проворчал милиционер. — Давай, где твоя фляга?

— Митьша, — глянул на меня дед, — там на веранде две фляги стоят. Одну тащи сюда, бегом.

— А баба Маша ничего не скажет?

— Скажешь, я велел. Давай мухой. Яшар Фатихович ждать не будет.

Ну, я и рванул. Это же подарок небес: вместо того чтобы с вёдрами на колодец бегать, всё разом привезти. Теперь бы ещё насчёт леса выяснить. О чём я и поинтересовался, вернувшись:

— Дед Толь, а я ж к вам и так зайти хотел. По делу.

— Вона как, по делу, — усмехнулся дед. — И какое дело у тебя?

— Да доски где-то купить надо. Не подскажете где?

— Зачем тебе? Какие доски?

— Сороковка. Можно горбыль. С полкуба. И брус. Пятёрка — точно! Можно больше, но нежелательно. Метров пятнадцать. Ну и двадцатый. Но это необязательно. Если что, и кругляк сойдёт. А, да! Ещё гвоздей сотку — пару кило. Хотя гвоздей и побольше можно.

Дед озадаченно сдвинул кепку на затылок так, что та того и гляди упадёт.

— Зачем тебе столько?

— Туалет новый поставить хочу. В тот, что у тётки, сейчас ходить боязно. Того и гляди булькнешь.

— Вона как! — покачал головой дед. — Понял, Яша? Туалет поставить хочет. А сдюжишь? — Он прищурился на меня.

— А что нет-то? Дело нехитрое.

— Ну, тогда гвозди вон у Зойки в промтоварном купишь, — он кивнул на магазин, где, прислонившись к дверному косяку, с интересом наблюдала за нами та самая продавщица, что пыталась образумить Лёньку. — А насчёт досок — это тебе в сельсовет. Но те долго мурыжить будут. Лучше в совхоз сгоняй. К председателю. Товарищу Егорову Семёну Андреевичу. Он выпишет. — В голосе Анатолия Павловича промелькнула тень сомнения, тут же сменившаяся железобетонной уверенностью: — Для учительки точно выпишет. У него дочка у Зинки в классе учится.

— Это куда? — Где находятся сельсовет и совхозное правление, я не имел ни малейшего понятия.

— Я отвезу, — неожиданно вызвался милиционер. — Всё равно туда еду.

И вот сейчас мы лихо подруливали к правлению совхоза, где рядом с двухэтажной кирпичной конторой стояла знакомая мне «Победа» Тихона Лукича.

— Дорогу запомнил? Назад сам доберёшься? — хмуро поинтересовался участковый.

— Доберусь. Спасибо, дядя Яшар.

— Пожалуйста, — голос милиционера стал добрее. — Давай, не шали. И больше на топор не кидайся. Лёнька хоть и тихий, но мало ли.

Ничего себе тихий! Если это тихий, то кто у них тогда громкий⁈

— Если что случится, лучше сразу ко мне, — он посмотрел на меня серыми внимательными глазами.

Я кивнул. Оно конечно. Как только, так сразу. Хотя к дяде Яше, пожалуй, можно. Нормальный мужик. Да и по-другому тут пока еще: участковый может пацану воды привезти на служебной мототачке и до правления подбросить. Просто по-человечески. И куда всё это делось в двадцать первом веке?

Лейтенант, газанув, резко развернулся и, подпрыгивая на ухабах, укатил по своим участковым делам. Я же остался рядом с агрономовской «Победой», из распахнутого настежь окна первого этажа которой уже доносился его голос:

— Где? Где Лопатин⁈ В шестой бригаде⁈ А какого он там, извиняюсь, делает⁈ Как «тройка» встала⁈ И вы мне это только сейчас говорите⁈ Вы там совсем… того, что ли⁈ Да за такие художества вы на партсобрании отвечать будете, а не мне тут грустные истории рассказывать! Что⁈ Да! Да, вот так! Вы мне «тройку» верните! Хоть ночью! Да с фонарём! Хоть со спичками, но завтра комбайн должен выйти в поле! Всё, я сказал! — послышался грохот удара трубки об аппарат и рвущийся из самой глубины души заковыристый мат.

Ничего себе Лукич разоряется, а казался таким добродушным дядечкой. А вот и он сам. Агроном, как заполошный, выскочил на крыльцо правления и оглядел пустую площадь грозным взглядом. Его красное лицо пылало гневом. Подскочив к «Победе», он плюхнулся на водительское сиденье и провернул ключ. Раздалось жужжание стартера… и ничего! Машина не заводилась.

И, судя по реакции Тихона Лукича, это была не первая его безуспешная попытка запустить движок. Он зло шваркнул ладонями по баранке и выдал ещё одну тираду — что-то типа: «Будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса!»

Он пустым, невидящим взглядом посмотрел на правление. Океан тоски и безнадёги готов был выплеснуться из глаз агронома и затопить Зимиху вместе с прилегающими к ней окрестностями. Сверкающая бликами на окнах контора, автостанция, строящиеся клуб, пимокатка и кирпичный завод, сама степь — вечная и бескрайняя, расчерченная золотыми квадратами полей — всё тонуло в пучине агрономовского отчаяния.

Лукич потянулся к пассажирскому сиденью, дёрнул какой-то рычажок под торпедой. Массивная крышка капота подпрыгнула, слегка приоткрывшись. Он грузно вылез из салона и, не обращая внимания ни на что вокруг, подошёл к передней части автомобиля. Долго с тихими ругательствами елозил пальцами под крышкой. Нащупав фиксатор, сдвинул его в сторону, приподнял капот… и всё! Судя по виду Лукича, на этом его познания техники закончились.

С опаской он зачем-то подёргал провода, идущие к свечам. Потеребил патрубок воздушного фильтра.