Митяй (СИ), стр. 17

— Д-детям, внукам, — бодро посоветовал я и тут же пожалел. Лицо деда потемнело, закаменело. Он сразу постарел лет на десять.

— Нет у нас никого, — глухо выдавил он. — Всех война забрала. Сыновей, невестку, внуков…

— Простите…

— Ты-то тут при чём? — грустно улыбнулся старик. — Проходи в дом, не стесняйся. Я чайник пока поставлю. Марья ватрушек сутра напекла. Почаевничаем, — дед щёлкнул клапаном на газовом баллоне и, чиркнув спичками, зажёг газ под чайником.

Так-то сейчас ещё девяти нет. Когда у них в таком случае утро начинается, если бабка уже успела напечь булок и накрутить банок?

Осторожно зашёл в прохладу комнат, ожидая столкнуться с хозяйкой. Но дом оказался пуст. Коридор. Широкий. Огромный шкаф. Напротив вешалка. Не как у нас, доска с гвоздями, а сделанная вручную из лакированной горбылины со шлифованными сучками вместо крючков. И одежды на ней небогато. Только то, чем хозяева пользуются сейчас. Прорезиненный плащ, вчерашний пиджак, кепка, женская безрукавка.

Справа дверь в хозблок с рукомойником, ванной и титаном! В ванной замочено бельё. Кухня с печкой в углу. Слева от кухни дверь в зал. Из зала занавешенный шторкой проход в спальню. По крайней мере, в щёлку виднелись две кровати с высоченными перинами. В зале я и присел на краешек дивана, разглядывая музейный интерьер.

Стены завешаны фотографиями. Бравый военный с закрученными щегольскими усиками в форме времён Первой мировой с унтер-офицерскими погонами и Георгиевским крестом на груди. Рядом красивая серьёзная девушка с насупленными бровями. Платок на голове, расшитая узорами безрукавка-телогрейка поверх рубахи. Бабу Машу я не видел, а в военном угадывались черты Анатолия Палыча. Вот он же в компании суровых мужиков рядом с допотопного вида трактором.

Ещё фотографии. Улыбающийся открытой улыбкой парень-танкист с тремя треугольниками в петлицах. А вот семья гражданских. Мужчина, очень похожий на танкиста, только постарше, приобнимает прижавшихся к нему мальчонку лет шести и девочку года на два помладше. Рядом улыбается женщина, глядящая в камеру с теплом и гордостью.

А вот они все вместе. Военный, гражданские — мужчина, женщина и дети, и Анатолий Павлович с супругой. На заднем плане угадывается тот самый дом, в котором я сейчас нахожусь.

История одной семьи, которую безжалостно оборвала война. Вот так же, наверное, и моя фотография с чёрным уголком стоит где-нибудь на горке в зале, над телевизором. Жена вечерами, когда не видит Маринка, зажигает перед ней свечку и плачет. Зря. Ведь я-то живой. Да вот только не для них. Интересно, Ленка найдёт себе кого-нибудь? Сердце кольнуло обидой и ревностью. Кольнуло и прошло. Даже если найдёт… Хотя вряд ли. Не такая она у меня. Однолюбка. Как и я.

Молодой гулял напропалую. Музыкант в ресторане. Ветеран. Деньги были. Харизма кобелиная тоже. А потом встретил её и пропал. Ни с кем и никогда. До самой смерти.

Настроение резко испортилось. Поднялся, подошёл к столу у окна. Поднял стоящее на нём маленькое круглое зеркало. Лицо чистое. Приподнял чуб. Есть небольшая шишка и подсохшая ссадина. Ничего страшного. Лишь бы тётка не увидела. Дед Толя гремел на веранде посудой. В его неторопливую возню ворвался бодрый старушачий голос:

— Ты каво тута шабуршишься, старый? Куда полез?

— Дык, медок где-то был, — отозвался дед Толя. — От Антипки приносил.

— Зачем тебе медок-та? Ты ж не любишь его?

— Гость у нас. Митька. Зинки-учителки племяш. Я тебе вчера рассказывал. Со Смоленска.

— Со Смоленска? — голос бабки изменился. Но причину я так и не понял.

Спустя несколько минут в зал, светясь радушной улыбкой на округлом добром лице, впорхнула классическая бабушка с картинки, с тазиком румяных ватрушек в морщинистых руках. Тёплый, ласковый взгляд скользнул по мне, согревая душу.

— Здравствуй, Митяша, — и голос ласковый, обволакивающий, возвращающий в детство. — Баба Маша я, — она сразу представилась и заворковала, накрывая на стол.

Она металась с веранды в зал и обратно, расставляя на столе чашечки, вазочки, блюдца. От помощи моей категорически отказалась. Зато успела буквально на ходу расспросить меня обо всём. Как доехали, как устроился, как мне понравилась Зимиха. Посетовала на Леньку-обормота, который совсем допился. Рассказала, что огурцы нынче прям уродились — уже август, а ещё идут. Я не успел оглянуться, как мы втроём уже сидели за столом и швыркали ароматный чай по-купечески из блюдечек. Баба Маша подкладывала мне ватрушек, пододвигала вазочки с вареньем и мёдом, маслёнку с домашним маслицем. Не всякая бабушка так обхаживает родных внуков, как это делала эта замечательная бабулька.

— Ты кушай, Митяша. Кушай. У нас-то с Толиком бог детей с внучками забрал, — она швыркнула носом, смахнув рукавом рубахи слезу.

— Марья! — как-то неуверенно застрожился ни с того ни с сего деда Толя.

— Да, Толюшка, да, — закивала старушка, и дед как-то сник, виновато взглянув на меня. — Старшенького-то сыночка у нас, как тебя, Митяшей звали. Агроном был. Институт в Омске закончил сельскохозяйственный. Женился там. Внучок Егорушка родился, потом внученька Ирочка. А перед войной его на Западную Украину перевели. Уехали они. И пропали. Ну и нешто. Митенька-то он занятой. Большой человек. Некогда ему.

Вот тебе и ладушки-оладушки. Теперь понятно, что дед-то так напрягся. Крыша-то у бабы Маши плотно подтекает.

— Маш, не надо, — казавшийся мне до этого уверенным в себе и даже немного нагловатым деда Толя сейчас не был похож на себя. На скулах у него играли желваки, глаза ввалились и смотрели на жену с тоской и непередаваемой нежностью.

— Да что ж не надо-то? — удивлённо всплеснула руками баба Маша. — Вот Митяша из Смоленска приехал. Может, видел там Коленьку-то нашего.

— Погиб Николай. Под Смоленском, — отрубил дед.

— Да что ты такое говоришь, старый дурак⁈ — бабка перетянула деду Толю полотенцем. — Ясно же было написано — пропал. Пропал — понимаешь? Не погиб. Не было похоронки-то. Письмо вот прислал. Что в Смоленск их перевели, что не отдадут город. Не пустят к Москве супостата. А ты говоришь. Как там Смоленск-то, Митяша? Красивый город? — она снова посмотрела на меня ласковыми, блёкло-голубыми глазами.

Твою же! Как⁈ Как мне смотреть ей в глаза⁈ Что говорить⁈

— Красивый, баба Маша, — хрипло выдохнул я, уткнувшись в чашку с чаем и не чувствуя обжигающего нёбо кипятка.

— А Коленьку? Коленьку нашего не встречал там?

Сука! За что мне это⁈ 1959-й! Четырнадцать лет прошло! Восемнадцать, если с сорок первого считать! А она всё ждёт! Надеется! И дед! Деда Толя тоже ждёт! Иначе не звал бы меня к себе. Просто держится лучше. И понимает всё. Но верит. Другой, слепой, беззаветной верой. А мне? Мне-то что делать⁈

— Не встречал, баб Маша, — как можно спокойней ответил я, натягивая на лицо беззаботную маску. — Я же не из самого Смоленска. Из Колодни. Это посёлок такой — окраина почитай.

— Жалость-то какая. Ну, оно и понятно. Нешта Смоленск побольше даже Барнаулу будет. Ты кушай, Митяша, кушай. Медок вот. Вкусный. Деда моего, — она ласково провела морщинистой, с пигментными пятнами рукой по плечу деду Толе, — Антипка-сосед завсегда угощает. А у Антипки во всём районе самый лучший медок. Ему даже грамоту почётную в крайкоме давали!

На крыльце послышался грохот, и раздался звучный голос:

— Хозяева, дома есть кто?

— Яшка, ты что ль?

— Я, дядь Толь.

— Ну заходь, что под порогом стоишь…

Послышались шаги, и в зал зашёл высокий долговязый милиционер с типично татарскими чертами лица.

— Привет, дядя Толь, здрасьте тетя Маша, ну и тебе привет… Дмитрий? — он, сурово сдвинув к переносице косматые брови, смотрел на меня, а в руке у него болтались вставленные одно в другое мои ведра.

Глава 8

Тугой горячий ветер бил в лицо, выбивая из глаз слёзы. Явно большой для моей мальчишеской головы белый шлем с козырьком, кожаным назатыльником и милицейской кокардой на лбу упрямо сползал на нос. Губы сами по себе растягивались в митяевской счастливой и гордой улыбке. А мимо проносились дома, домишки и длинные бараки с покосившимися сараями в открытых всем ветрам дворах. Зимиха оказалась не такой маленькой, как мне подумалось изначально.