Митяй (СИ), стр. 16

Вот и сейчас они меня догоняли в виде вчерашней долговязой тётки… Как её? Марьясихи? Бурасихи? Точно! Бурасихи! Несущейся на меня со скоростью скорого курьерского и размазывающей при этом по разбитому в кровь лицу слёзы и сопли.

А следом за ней, изрыгая угрозы и маты, вращая красными, как у быка, глазами, гнался плюгавенький, но дюже ярый мужик с опухшей рожей алкоголика в синих видавших виды семейниках и топором в рабоче-крестьянской руке. Потерявшая цвет майка-алкашка была разорвана на груди мужика и болталась на бретельках. С правой стороны коряво наколота обнажённая русалка. С левой — якорь. Колени и живот грязные и ободранные. Взгляд бешеный, абсолютно невменяемый. Да он же её сейчас убьёт!

Тётка-то хоть и длинноногая, но к бегу не приспособленная. Ноги заплетаются, дыхание сиплое, загнанное. Не дай бог упадёт. Тогда всё! Кранты ей!

Не знаю, зачем я это сделал! Пытайте — не скажу! Дурь взыграла или в очередной раз Митькина пионерская совесть, которая хуже дури, потому как рано или поздно доведёт нас с ним до цугундера. Но меня словно кто-то или что-то толкнуло в спину. Пропустив мимо себя Бурасиху, я, сгруппировавшись как сумел, бросился под ноги словившему белку мужику.

Мир завертелся каруселью. Бок обожгло болью от саданувшего туда острого и тяжёлого, как лом, колена. Зазвенели разлетевшиеся в стороны вёдра. Словно в замедленной съёмке я видел, как, вращаясь, летит топор и исчезает в густом бурьяне, поросшем вдоль чего-то забора. Владелец топора тоже летит на землю, громко матерясь и размахивая в воздухе руками.

А потом у меня перед глазами появляется земля, в которую я врезаюсь своей многострадальной и так контуженой башкой. Зубы клацают, в глазах на мгновение темнеет. Но инстинкт самосохранения не даёт насладиться таким заманчивым забытьём. Перебирая руками и ногами, я, словно призовой рысак, несусь на четвереньках к забору с шикарной клумбой. Звал, дед Толь? Так вот он я! Встречай!

Успев крикнуть замершей в ступоре Бурасихе:

— Беги, дура! — я, проигнорировав калитку, перемахнул через забор и залёг в клумбе, слившись с гладиолусами и флоксами. Старый пёс в будке у калитки лениво поднял лобастую голову, посмотрел на меня равнодушным взглядом и задремал, уронив морду на лапы. Да, это тебе не Вовка!

Надеюсь, дед с бабкой не прибьют меня за испорченный цветник. Но выхода-то реально не было. Сквозь ярко-зелёные мясистые стебли, облепленные тлёй и мурашами, я наблюдал, как отмершая после моего крика тётка заскочила в продуктовый магазин, захлопнув за собой дверь и, видимо, закрыв её на крючок.

Синий воин, оглядев улицу мутным взглядом, рванул за женой. Но взять с наскока сельский лабаз не смог. Путь ему преградило тяжёлое, обитое жестью полотно. Рванув за ручку, мужик взревел:

— Ниыынкаа, убьююю, паскудина! Открывай!

Конечно же, открывать ему никто не собирался. Тогда мужичонка стал колотить в двери ногами, беспрестанно изрыгая маты. Из соседнего промтоварного выглянула средних лет женщина в халате продавщицы:

— Ленька, уймись, алкаш чёртов!

— Пшла! — мужик бросился к ней. Женщина, пискнув, закрылась у себя в отделе. А Ленька продолжил долбиться в продуктовый.

Скрипнула дверь, и на крыльцо дома, в ограде которого я залёг, вышел вчерашний дед Толя в старой выцветшей гимнастёрке и казачьих штанах с алыми лампасами, заправленными в носки. Увидев меня, нахмурился:

— Митяй, ты каво здесь? — в это время синяк выдал очередной рёв, и дед, подслеповато прищурившись, стал вглядываться в залитую солнцем улицу. — А, Ленька опять бурогозит! Так ты его не бойся. Он пацанву не трогает. Вылазь давай из клумбы, пока бабка прутом не перетянула. Она за свои цветы бешана. Дажь я боюсь, — дед хохотнул и, взяв откуда-то из-под крыши крылечка пачку «Беломора», жёлтым, круглым, с каймой грязи ногтем выбил папиросу.

Свернув мундштук хитрым образом, он прикурил и с наслаждением затянулся сизым вонючим дымом. (На всякий случай предупреждаю: курение — привычка дюже вредная! Алкоголь тоже яд! Я, Митяй и Роскомнадзор всё это категорически не одобряем и всячески порицаем. Но вот в чём закавыка. Не помню я в деревне некурящих дедов! Хоть убей — не помню!)

Я, с опаской поглядывая в сторону магазина, вылез из цветника и встал рядом с дедом, потирая ушибленный бок. А вот для лица и головы падение, как ни странно, обошлось без последствий. Лишь небольшая ссадина на лбу, которую из-под волос и не видно. По крайней мере, у деда вопросов к моей внешности не возникло.

Мне было стыдно и в то же время весело. Чёрт побери! Какие глупые рефлексии меня съедали совсем недавно! Кто я? Где я? Зачем я здесь? Какая чушь! И ересь! Я живой! Я молодой! У меня впереди целая жизнь! И память человека из будущего! Надо было раньше шандарахнуться башкой о землю, давно бы уже мозги на место встали.

Повинуясь бесшабашному мальчишескому озорству, я сунул грязные пальцы в рот и звонко, с переливами засвистел, спугнув стайку скворцов, с азартом объедающих дедовские ранетки. Птицы, возмущённо ругаясь, взмыли вверх. А я получил звонкий подзатыльник.

— Оглушил, ирод! — незлобно пожурил меня Анатолий Палыч. И вдруг сам зычно и басовито рявкнул так, что у меня зачесались уши: — Ленька, стервец! А ну прекрати безобразничать!

Алкаш притих, огляделся и, не заметив нас, продолжил битву с запертой дверью:

— Светка,… — над селом вновь разлетелся его незатейливый, лишённый красоты и парения мат. — Открывай,…! — ещё одна конструкция. — Сожгу,… твою,… шарашкину контору!

Дед Анатолий ухмыльнулся, затянулся и, пустив сквозь зубы густой смачный плевок струйкой, радостно вынес вердикт:

— Всё! Допрыгался, михрютка! Кабзда Леньке! Смотри, Митяй, чё щас будет! — голос Палыча переполнял восторг предвкушения.

И действительно, тяжеленная дверь магазина распахнулась, снеся запойного дебошира, как осенний лист мощным ураганом. Кувыркнувшись через перила, он растянулся на земле, заворочавшись, словно перевёрнутая на спину лягушка. А на крыльцо на полном ходу вылетел дредноут по имени Светлана:

— Как ты меня назвал, скотина⁈ — обведённые фиолетовыми тенями глаза её метали молнии, а суровая длань несла возмездие в виде сшорканной до состояния щётки метлы, нанизанной на толстый черенок от лопаты. Которая тут же с оглушительным треском опустилась на бедовую Ленькину голову. Алкоголик громко икнул и потерял сознание.

— Ты что творишь, стерва⁈ — на продавщицу из недр продуктового отдела вылетела заплаканная, но готовая биться за своего непутевого мужика не на жизнь, а на смерть Бурасиха. Только Светлана была готова к такому повороту событий. Взмах, звон — и вот уже две половинки ячейки общества лежат в пыли у магазина, а над ними, опершись на метлу, как на копьё, возвышается гордая победительница.

И только сейчас, словно специально дождавшись драматического завершения этой эпичной трагикомедии, на площадь перед магазином, тарахтя мотором, вылетела жёлто-синяя мотоциклетка с коляской, на которой белой краской под трафарет было намалёвано: «Милиция».

— А вот и Яшка нарисовался, — весело констатировал дед. — Ну всё, щас пойдёт тягомотина. Пойдём-ка, Митяй, чайку попьём, пока татарин нас в свидетели не определил.

— Да мне вёдра подобрать надо, — решил отказаться я. — Я ж за водой шёл.

— За водой пойдёшь — не воротишься, — мудро изрёк дед Анатолий, туша папиросу в заменявшей ему пепельницу консервной банке. — Пойдём, пойдём. Никуда не денутся твои вёдра.

Он настойчиво подтолкнул меня к своему крыльцу, где из-за тюля, занавешивающего вход в дом, выглядывал огромный рыжий, одноглазый и одноухий, похожий на пирата кот.

В нос дыхнуло запахом укропа, чеснока и выпечки. Вся веранда была заставлена банками с солениями. В эмалированном тазу отмокали начавшие желтеть огурцы.

— Вишь, бабка у меня банки закатывать взялась, — дед Толя мотнул головой на пол, заставленный консервами. — Куда ей стока? В погребе ещё с прошлого стоят. Но разве объяснишь? Баба, она и есть баба!