Митяй (СИ), стр. 15

— Ну, мы, пожалуй, пойдём, — с извиняющейся, интеллигентной улыбкой заторопилась Зинаида, обращаясь к местному бомонду на завалинке, — С дороги мы. Устали очень.

— Конечно-конечно, Зинаида Михайловна, ступайте, — дружно загалдели старики, милостиво отпуская нас по нашим мелким, никому не интересным после такого захватывающего скандала делам.

— Вы обязательно заходите ко мне, Зинаида Михайловна, — звонко пригласила нас вдогон одна из бабок или, может быть, тёток, так сразу и не разберёшь. Есть такая особая порода женщин — совершенно без возраста. Вечные, неутомимые пионерки, постоянно куда-то несущиеся, громко разговаривающие и распыляющие вокруг себя флюиды радости и легкомыслия. — На прошлой неделе дед мой мёд качал. Я Вам баночку-то уже налила.

— Спасибо большое, Матрона Ильинична, обязательно завтра вечером, после работы заскочу, — кивнула Зинаида.

Она, по-моему, и сама была рада быстрее сбежать от разыгравшегося у нас на глазах скандала и любопытствующих дедов и бабок. Потому как, закупившись хлебом, консервами и пшёнкой, отвешенной Светланой в свёрнутый из коричневой плотной бумаги кулёк, мы стремительно ретировались с местной Агоры.

А вот познакомиться с соседкой тётей Леной у меня так и не получилось. Дома её не было. Зато дома был Вовка — здоровенный лохматый цепной кобель, облаявший нас, брызжа слюной из чёрной пасти и едва не выворотивший калитку в непреодолимом желании вырвать из незваных гостей кусочек вкусного свежего нежного мясца.

Пока шастали по деревне, я частенько ловил на себе изучающие, любопытные взгляды детворы и редких прохожих постарше, неизменно вежливо здоровавшихся с Зинаидой. Чувствую, если не сегодня, то завтра потянутся к нам делегации любопытствующих. Тёткины гости меня волнуют мало. А вот мои (Митяя) ровесники…

Ёкарный бабай! И за что мне всё это⁈ Детские разборки, интриги, скандалы, дуэли на заднем дворе школы, надвигающийся с неотвратимостью мировой революции пубертат… Одно утешает — Серёга Пахоменко постепенно сливается с сознанием Митьки Жукова. И что из этого выйдет, как мне кажется, неизвестно даже тому, кто затеял этот дурацкий эксперимент. Ведь должен же быть кто-то виноватый? Не хочу даже допускать мысли, что я — ошибка мироздания, сбой, мать её, системы.

Наконец этот бесконечный, похожий на поездку к бабушке в деревню день закончился. Согрели с Зинаидой воды. Ополоснулись в летней кухне. Только баловство это. Баню надо строить. Обживусь — поставлю. Дело нехитрое. Главное — материал раздобыть.

Поужинали пшёнкой с тушёнкой, приготовленной на скорую руку Зинаидой, и завалились спать. Что мне нравится в этом молодом и беззаботном теле — ни тени бессонницы. Только лёг, только подумал о судьбе СССР и себя в нём — глядь, уже утро.

Бодрая и весёлая Зинаида, сбросив на кровать алюминиевые бигуди с петлёй из бельевой резинки и наскоро похватав вчерашней пшёнки, умчалась в свою любимую школу. А я, наконец, остался полностью предоставлен сам себе. Пожалуй, впервые с тех пор, как попал в это время.

Глава 7

То ли чудодейственный степной воздух так на меня повлиял, то ли тот факт, что в жизни наконец наступила хоть какая-то определённость. Но на душе с утра было легко и радостно, а тело буквально разрывало от переполнявшей его энергии.

Умылся. Почистил зубы зубным порошком «Особый». И не потому, что не было пасты. Была! Не «Колгейт», конечно, и не «Сплат», но, как по мне, вполне приличная «Московская», купленная у Трёх вокзалов, где? Правильно — в Москве! В местном сельском магазине я такой не видел. Но и не смотрел, если честно. Да и вряд ли она продаётся в продуктовом. Скорее всего, такие вещи приобретаются в промтоварном. Но это не точно. Да и не важно. А важно то, что жизнь налаживается.

Из матюгальника весело и задорно пионерский хор пел о том, как утро нас встречает прохладой. Врали! Солнышко уже начинало припекать. И с ветерком, что должен был прилететь от реки, тоже наблюдались некоторые проблемы. Да и с рекой… Она здесь вообще есть? Выясним! А сейчас зарядочка! Отжаться. Семь раз? Маловато! Но по сравнению с больницей — уже прогресс.

В виски привычно заколотила кровь. Это после контузии, это пройдёт со временем. Вместо гантелей и гирь — ведро с водой. Пока так, а дальше приспособлю что-нибудь. Скамейку бы для жима ещё смастрячить. Но это в далёких планах. Сегодня у меня другие цели.

Дорога длиной в тысячу ли начинается с первого шага. Вот и я начну спасение СССР с постройки обычного деревенского сортира. Ибо по Швейку победа логично проистекает из отхожего места. В шесть часов вечера солдат получает гуляш с картошкой, в половине девятого войско идёт в отхожее место, в девять — отбой. Перед такой армией неприятель в ужасе бежит! Не будем спорить с классиком литературы дружественной нам на сегодняшний день Чехословакии. Хотя таких друзей…

Кстати, насчёт гуляша… С удовольствием отведал вчерашнего варева. Холодного. Потому как греть было откровенно лень. Это в двадцать первом веке кинул жорево в тарелку, тарелку в микроволновку — и через пару минут у тебя на столе горячая пища. Затем сунул тарелочку под кран с тёплой водичкой, капнул на губку «Ферри» или какой другой «Аос» — и всё у тебя чистенько, всё аккуратненько.

Здесь, в суровых условиях сельского социализма, подобные блага цивилизации кажутся недостижимой мечтой — ненаучной фантастикой. Погреть еду — всё равно что приготовить. Разогреть сковороду, плеснуть водички, следить, помешивая, чтобы не пригорело. А оно ведь обязательно пригорит. Хорошо помню из пионерского детства. А потом ещё надо всю посуду перемыть. В городе-то оно чудно, даже в эти дремучие времена. Всё прямо по моему любимому Владимиру Владимировичу. Я его нетленки даже на музыку положить пытался в своё время. Да не того! Маяковского!

Вода в кране — холодная крайне.

Кран другой не тронешь рукой.

Можешь холодной мыть хохол,

горячей — пот пор.

На кране одном написано: «Хол.»,

на кране другом — «Гор.».

Здесь всё по-другому. Приметил вчера, как тётка посуду мыла. Наказание сущее. Воды погрей в тазике. Посуду помой мылком хозяйственным и тряпочкой. Грязную воду вылей. Чистой погрей. Посуду от мыла ополосни.

Ах, да! За водичкой тоже надо сбегать. Или к колодцу в конце улицы. Или к соседке тёте Лене, с охраняющим подворье злобным кобелём Вовкой. У соседки тоже колодец. Колоритный такой, почти киношный, журавль.

И, прошу заметить, это всё не на войне. Не в окопах. Не на две недели раз в году. А вполне себе повседневный незатейливый сельский быт.

Точно! Водички надо в первую очередь натаскать. Потом может на неё просто сил не остаться. Зинаида, уверен, ничего не скажет. Но сама после работы пойдёт к колодцу. А это неправильно. Все тяжёлые работы по дому надо постепенно на себя перетягивать. По мере сил, конечно. Которые я прекрасно соизмеряю и осознаю — что было, как два пальца Сереге Пахоменко, пока не под силу Митяю. Но я уже начал работать над этим.

Задумчиво посмотрел на коромысло, висящее за дверью в сенцах. На хрен! Девайс хоть, наверняка, и полезный — предки фигню не придумают, но не знакомый. Поэтому привычней так. Подхватил два ведра и чухнул к колодцу, выбивая босыми пятками жёлтую пыль и огибая густо насыпанные утренним стадом коровьи лепёхи. Буколика, блин, и душевное умиление! А дух-то какой! Посконный!

И тут мою идиллию грубейшим образом втоптали в грязь. Беспощадно убили весь дзен чудесного сельского утра. Где-то на полдороге между домом и колодцем меня нагнал рёв разъярённого носорога:

— У-у-убью, су-у-ука!

Неожиданно, а главное — за что? Я ж тут кроме агронома и нескольких пенсионеров ещё никого не знаю, да и тех шапочно. И натворить ничего не успел. Тем более так, чтобы кто-то настолько люто желал моей смерти. Оборачиваюсь назад и, ох у-у-у… дивляюсь. Или это расплата за вторую жизнь, или одно из двух! Но не может же быть такого, что всякие мутные приключения липнут ко мне, как репьи к барбоске!