Митяй (СИ), стр. 12

В нос ударило запахом бензина, кожи, солнца и пыли. Половину дивана занимал огромный сноп пшеницы, уложенный на расстеленную рогожку. На полу лежал такой же сноп, но немного другого цвета, и колосья были не похожи. Более рыхлые и усатые.

— Видал, — агроном гордо кивнул мне на колосья, — каков урожай уродился. От це рожь, — он указал на пол, — а це пшеничка.

— Знатный, — кивнул я, абсолютно не имея представления так это или нет. Но раз агроном так гордится, то наверняка, как минимум, неплохой

Что это он на суржик перешёл? Вроде только что нормально говорил. Потом я узнал, что здесь все так говорят, на дикой смеси хорошего русского, татарского, легкого суржика и алтайского говорка с его смешными «каво» и «бздунишей». Слишком много разного народа тут перемешалось за последние триста лет.

Здесь соседствовали немного разухабистые гостеприимные татарские деревеньки, аккуратные, чистенькие, прилизанные немецкие поселения, и дремотные, замкнутые, погруженные в себя и свой быт кержацкие[i] села. В конце сороковых появилось много ингушей и чеченцев, высланных с Кавказа. Эти всегда держались на особицу, стараясь не смешиваться с местными. Даже с единоверцами татарами. А после 1954-го, когда Хрущев объявил программу освоения целины, в здешние места хлынул поток украинцев, которых и до того в Сибири и на Алтае было не мало.

Но это я забегаю вперед. А пока мы неторопливо, переваливаясь и подпрыгивая на ухабах, пылили по голой, унылой, как лунный пейзаж степи. Агроном увлеченно расспрашивал Зинаиду о поездке, сочувственно цокал языком, когда она рассказывала, о том, как ухаживала за мной в больнице и бегала по инстанциям с бумажками. И восхищенно мотал головой после рассказа о задержании бандита. Минут через двадцать, миновав небольшой пригорок, мы увидели длинную, явно искусственно засаженную лесополосу, и бескрайние теряющиеся за горизонтом поля.

— Смотри, Митяй, какие поля! — вдруг обернулся ко мне Тихон Лукич, его глаза сверкали гордостью. — Это только одни участок. У нас совхоз один из крупнейших в крае! И лучшие урожаи тоже у нас!

Я изобразил на лице восторг. И промолчал. Ну а что мне говорить? Я тут человек новый. Причем не только в этих местах, но и в этом времени.

— У вас на Смоленщине, поди, таких нет? — не унимался Лукич.

— Нет, — согласился я. — Леса б-больше.

— У нас тоже лесов хватает. Но то на востоке. В Сорокинском, да Тальменском районах, — просветил меня Лукич.

Поселок появился, сразу, как только закончились поля. Сначала из-за колосьев показались пирамиды крыш, а потом и сами дома. Широкая грунтовая укатанная до твёрдости бетона улица, по которой ветер лениво гонял мелкую, как мука, пыль ровной стрелой вела вдоль деревянных, окрашенных чаще в синий или зеленый цвет заборов, за которыми виднелись добротные дома с украшенными ромбиками и квадратами ставнями.

Людей почти не было видно. Только на стадионе у проплывшей за окном новенькой одноэтажной деревянной школы пацаны гоняли мяч, а чуть в стороне от них прыгали в классики девочки. Сразу за школой «Победа» свернула в узкий зеленый проулок и, проехав три ограды, остановилась у выцветшего покосившегося забора, с заросшими бурьяном воротами и узенькой калиткой с прибитым к ней жестяным почтовым ящиком.

— Прибыли, Зинаида Михайловна! — прогудел он, выключая двигатель.

Я выбрался из душного, пропахшего бензином и разогретой кожей сидений салона, разминая затёкшие ноги. На меня тут же обрушился хор кузнечиков, разносящийся в прозрачном, пахнущем навозом и полынью воздухе. Придержав тяжёлую дверцу и, по привычке из прошлой далёкой жизни, подав изумлённой моей галантностью тётке руку, я повернулся к вышедшему из машины вслед за нами агроному.

— Спасибо б-б-большое, Тихон Лукич, — старательно, борясь с проклятой запинкой, выговорил я, глядя ему прямо в глаза. Митькина застенчивость боролась во мне с привычками взрослого мужика. Плюнув на робость, я протянул мужчине руку, и агроном, чуть удивившись, осторожно, но уважительно сжал мою узкую мальчишескую ладонь.

— Спасибо, Тихон Лукич, — вторила мне Зинаида, — выручили нас.

— А чего ж не довезти-то, если по пути? — крякнул Лукич, доставая наши вещи. — Люди мы свои, советские. Обживайся, парень. Выздоравливай, — в его взгляде мелькнуло и тут же пропало суровое сочувствие, — и обращайтесь, если что. Слышь, Зинаида?

— Спасибо, Тихон Лукич, — еще раз поблагодарила тетка.

Я тоже благодарно кивнул.

— Давай, помогу в дом занести? — предложил агроном, видя как я подхватываю чемоданы…

— Н-не надо, — мотнул я головой. Было неудобно напрягать такими мелочами этого хорошего и, наверняка, очень занятого человека. — Сам справлюсь.

— Ну, бывай, Митяй! — он тепло улыбнулся, хлопнул меня по плечу и сел за руль. «Победа», взревев мотором, сдала назад, и выехав на центральную улицу, исчезла из виду.

— Доехали, — с облегчением выдохнула Зинаида и, откинув ржавый крючок, распахнула калитку.

Наконец, можно спокойно оглядеться по сторонам.

В своей прошлой жизни я был городским до мозга костей. Родился в панельной девятиэтажке, вырос среди асфальта, стекла и бетона. Все мои познания о деревне ограничивались просмотром сериала «Участок», который мы как-то смотрели с Ленкой. Реальность, распахнувшаяся передо мной сейчас, не имела с этими картинками ничего общего.

Я медленно обвел взглядом переулок. Одинаковые как близнецы заборы, за которыми белели свежей побелкой дома с такими же одинаковыми голубыми ставнями. Крыши, где-то крытые по-старинке горбылём, где-то шифером, указывали закопчёнными печными трубами в безоблачное небо. Дворы добротные, обжитые поколениями, в каждом баня, сарай, аккуратные рядки грядок и цветы. У каждого сарая высились аккуратные поленницы дров.

Кое-где на улице у самого забора валялись ещё не колотые берёзовые чушки, ожидающие крепкой мужской руки. На штакетнике, будто музейные экспонаты, висели тяжелые, закопчённые до антрацитового блеска чугунки и ухваты.

Самый запущенный, заросший сорняками двор оказался у тетки. Сразу видно — мужчины у родственницы нет.

Забора не видно из-за бурьяна. Покосившийся деревянный туалет с хлопающей от ветра серой дверью. Несколько заросших сорняками грядок, на которых среди густой лебеды угадывались зонтики укропа. Сарай, судя по обвалившейся печурке и сваленным в углу мискам, старому дырявому чайнику и нескольким, помнящим ещё Ермака, котелкам, бывший некогда летней кухней.

— Митя? Ты чего замер? — окликнула меня Зинаида, — Устал? Ничего, сейчас домой зайдём, я тебя молочком холодным напою с хлебушком. Отдохнёшь. Только к тётке Лене сбегаю. У неё самое вкусное молоко. Я всегда беру.

Я перевел взгляд на её сияющее, счастливое лицо, на котором не было и тени той тоски, что раздирала сейчас меня. Для неё это был дом. Родной, любимый. А для меня… Я сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие терпким воздухом с ароматом полыни, дыма и старого куриного помёта. И, медленно выдохнув, не в силах сдержать рвущуюся наружу горькую иронию, тихо, едва слышно, одними губами, чтобы не расстраивать тётку, пробормотал сам себе под нос, охарактеризовав новую для себя реальность:

— Д-д-да уж… Это не Рио-д-д-де-Жанейро…

[i] Здесь имеются в виду села, заселенные старообрядцами.

Глава 6

Домишко у тёти Зины оказался небольшим, но на удивление уютным. Маленькая верандочка, застеклённая мелкими квадратиками, насквозь продувалась сквозняками. Внутри едва помещался узкий стол, накрытый старой клеёнкой — пыльной, выцветшей от времени, с краями, завернувшимися в трубочку.

На столе — старенькая электроплитка с открытой спиралью, пузатый алюминиевый чайник со следами жёсткой накипи у носика, тяжёлая чугунная сковорода, помнившая, наверное, ещё довоенные времена, и небольшая, белая эмалированная кастрюлька с отбитым краем крышки и трогательными голубенькими цветочками на боку. У стола — пара расшатанных деревянных табуреток.