Митяй (СИ), стр. 11

Но покой этот длился недолго. Где-то на горизонте, там, где дрожащее небо сливалось с бурой землёй, возникло чёрное облачко. Оно поднималось в пронзительно чистое, глубокое голубое небо, истончаясь и растворяясь в нем.

Потом появился звук. Далекий, глухой, нарастающий с каждой секундой. Звук наливался силой, обретал механическую, безжалостную размеренность, и вот уже воздух задрожал в такт тяжёлому металлическому перестуку.

Вороны сорвались с джиды разом и серыми рваными тряпками заметались над степью, горланя так, будто наступил конец света. Орёл нехотя расправил крылья и с оскорбленным видом снялся с останца. В несколько сильных взмахов он поднялся над степью, поймал горячий восходящий поток и принялся нарезать широкие, неторопливые круги, свысока глядя на грохочущую чёрную змею, стремительно ползущую по сверкающим металлом рельсам, рассекающим степь надвое.

Окутавшись дымом и паром, пришелец с огромной, потускневшей от пыли красной звездой впереди заскрежетал тормозами. Состав содрогнулся, лязгнул сцепками, постепенно замедляя ход, пока окончательно не остановился посреди безлюдной степи.

Дверь одного из вагонов открылась с резким металлическим лязгом. Из тёмного, пахнущего углем, махоркой и едой провала тамбура на сухую, потрескавшуюся землю ловко выпрыгнул худощавый паренек лет тринадцати. Юный пассажир тут же подал руку и помог вылезти из вагона женщине лет двадцати пяти в голубом, слегка измятом после долгого пути крепдешиновом платье и светлой косынке. Вежливо, но весьма настойчиво оттерев её от вагона плечом, юноша принял у проводника два фибровых, видавших виды чемодана со стёртыми металлическими уголками и старый, пестрящий заплатками, выгоревший на солнце солдатский вещмешок.

В дверной проём высунулся улыбающийся молодой человек с щеголеватыми усиками щёточкой. Он добродушно попрощался с вышедшими, пожелал удачи и взмахнул свёрнутым жёлтым флажком. Паровоз запыхтел, огласил степь мощным ревом, отвечая прощально машущей машинистам женщине, и, лязгнув железом, медленно покатился вперёд. Постепенно набирая ход, он продолжил путь к далёкому горизонту.

Два человека с вещами остались посреди безлюдной степи. Звенящая тишина мгновенно сомкнулась вокруг них, как только стих перестук колёс. Только стрекот кузнечиков заполнял образовавшуюся пустоту.

— Ну, вот, мы и дома, — счастливо глубоким певучим голосом протянула Зинаида, обводя взглядом бескрайние просторы, в которых пока не было ни намёка на жильё.

— Д-д-да? — я скептически вскинул бровь и оглядел безлюдную, выжженную солнцем степь, где глазу не за что зацепиться. — А где д-д-дом-то, т-теть Зин? Одни колючки, д-д-да вороны, вон, горланят, как п-п-потерпевшие.

— Да тут чуть-чуть осталось, — отмахнулась Зинаида, ничуть не смутившись моим скепсисом. — Сейчас на просёлок выйдем. Там обязательно кто-нибудь в Зимиху ехать будет. Подберут нас, вот увидишь.

— А если не п-п-подберут? — упрямо насупился я, оценивая вес чемоданов. Так-то ничего страшного — дотащим. Но больно уж солнышко припекает.

— А если не подберут, ножками дойдём, — усмехнулась тетка, но тут же её лицо изменилось. Она заботливо, с виноватым видом посмотрела на меня. — Ты дойдёшь? Как себя чувствуешь? Голова не болит, не кружится? А то, знаешь что, лучше посиди тут в теньке, вещи посторожи. Я быстро до поселка добегу, это недалеко, а там найду машину или подводу какую, и вернусь за тобой.

— Нормально все, т-теть Зин, — недовольно скривился я. Осточертела уже эта чрезмерная опека. — Я же говорил. Д-д-давно уже всё п-прошло.

— Прошло ему, — покачала головой женщина, с щемящей нежностью глядя на упрямца. — Заикаешься, вон. Сипишь, до сих пор, как старый дед.

— Временно же, — я нервно дернул плечом. Заикание раздражало, как ночной комар. А ведь впереди школа. Митяй уже паникует. Было бы из-за чего дергаться. Будут дразнить? И пусть себе. Дело́в-то куча. Самым активным дать по лицу, остальные сами успокоятся. Только объясни всё это мальчике внутри меня. — Д-д-доктор же ясно сказал — нервное это. П-п-пройдёт со временем. А горло так и вовсе не болит уже п-п-почти.

— Горе ты моё луковое, — взгляд женщины затуманили внезапные слёзы. Рука ласково легла на макушку парня, а затем резким, шутливым движением натянула ему кепку на самый нос, чтобы он не увидел предательскую влагу в её глазах.

Хорошая она. Славная. Возиться со мной, как мамка родная. Думал, бояться меня начнет после происшествия в поезде. А как же! Контуженный племянник кинулся с ножом на взрослого! В двадцать первом веке уже потащили бы к психологу, а то и к психиатру. Набежала бы куча бездельников из опеки, полиции, юстиции и еще бесы их знают откуда. А тут хоть бы хны. Начальник отдела реально переживал, что пришлось забрать у меня финку, потому как она об отце память. Зинаида поговорила только, пока в Омске в вокзальном ресторане сидели о том, что резать людей не хорошо и больше эта тема не поднималась. И всё! Никаких стрессов у деточки, никаких депрессий! И мне это нравится! Я уже и забыл, что так можно!

— П-пойдём что ли? Чего стоять-то, — я закинул вещмешок на плечо, в руки взял чемодан. Тот что потяжелей.

— Куда схватил тяжесть такую⁈ — тут же взвилась Зинаида, вытирая глаза тыльной стороной ладони, и бросилась отнимать чемодан. — Отдай сейчас же!

— П-пойдём, теть Зин, — увернулся я от ее загребущих ручек. — Устану — отдам.

И, не дожидаясь дальнейших споров, потащился, загребая растоптанными ботинками степную пыль, к виднеющейся вдали полосе каких-т жухлых фантастического вида корявости кустов.

— Куда⁈ — со смехом и лёгкой паникой остановила его женщина. — Нам в другую сторону! — она махнула рукой за железную дорогу.

Там, как раз, разрезая степное марево бликами отражающегося от хрома бамперов и стекол солнца, и оставляя за собой густой шлейф желтоватой пыли, подпрыгивала на невидимых отсюда ухабах песочного цвета «Победа».

— Эй! Эгэ-гей! — тут же закричала Зинаида, бросив свой чемодан, и запрыгала, размахивая обеими руками, словно потерпевший кораблекрушение матрос, увидевший на горизонте белые паруса.

Водитель, заметив людей, резко ударил по тормозам. Машина клюнула носом, пошла юзом, подняв ещё больше пыли, и замерла. Спустя мгновение, мотор натужно зарычал, и «Победа» снова тронулась. Съехав с накатанной дороги, она повернула и, переваливаясь на неровностях, прямо по жёсткой сухой траве направилась к нам.

— Это же Лукич! — забыв про недавние слёзы, широко, искренне и радостно улыбнулась Зинаида, узнав человека за рулём. Лицо её засветилось счастьем от встречи с земляком. — Агроном наш! Повезло-то как, Митька! До самого дома теперь доедем.

«Победа» замерла с той стороны путей. Открылась водительская дверца, и на белый свет выбрался кряжистый мужик за пятьдесят с обветренным, словно дублёная кожа, лицом и седыми, прокуренными до желтизны усами.

— Здравствуйте, Зинаида Михайловна! Приехали! — прогудел он густым баском и расплылся в добродушной улыбке, — а это Ваш племянник? — он с лукавой искоркой посмотрел на меня.

— Здравствуйте, Тихон Лукич, — радостно отозвалась тетка, — приехали. А это Митя. Дмитрий. Митя, это Тихон Лукич, наш агроном и просто замечательный человек! — в голосе Зинаиды было столько тепла, будто она встретила очень близкого, горячо любимого родственника.

— Ну, будь здрав, Дмитрий, — агроном протянул мне огромную заскорузлую ладонь с потрескавшимися пальцами.

— Здравствуйте, Т-т-тихон Лукич, — моя ладонь буквально утонула в огромной лапище.

— Зинаида Михайловна, — агроном галантно выхватил у тетки чемодан и подойдя к «Победе» открыл переднюю дверцу, — пр-р-рошу, — «р» у него получилась мощная, раскатистая, как канонада или майский гром. Закинув чемодан в довольно вместительный багажник, наполовину забитый какими-то железками и, мешками. К первому чемодану последовал второй и мой вещмешок. — Давай, Митька, ныряй назад. Там у меня, правда, пшеница, ну да ничего — поместишься. Ты худенький. Откармливать тебя надо, — он добродушно усмехнулся в усы и распахнул салон.