Митяй (СИ), стр. 13

У дальней стены приютилась металлическая койка с тускло сияющими хромом тяжёлыми шариками на окрашенных в унылый больнично-зелёный цвет железных спинках. Под потемневшим от времени деревянным потолком, высохшие до состояния прутьев пучки каких-то лечебных трав, источавших горьковатый аромат. Среди них вольготно разместился огромный мохнатый паук, раскинувший свою геометрически выверенную сеть.

Я осторожно, бочком, прошмыгнул мимо этого восьмилапого квартиранта. Ещё не хватало, чтобы эта мохнатая тварь свалилась мне за шиворот. Паук, впрочем, отнёсся к моему вторжению с полным равнодушием, лишь слегка пробежался к центру, проверяя, не претендую ли я на завернутых в коконы здоровенных мух. Я не претендовал. И хозяин паутины, успокоившись, вернулся на насиженное место.

Маленькие, тёмные, пропахшие мышами сенцы. Прибитая прямо к бревенчатой стене необструганная доска с криво наколоченными длинными гвоздями, с успехом заменявшая вешалку. На ней сиротливо висели выцветший плащ песочного цвета, тёмно-синее демисезонное пальто с торчащим из правого кармана сухим жёлтым пучком пижмы и чёрный, почти новый ватник.

Вдоль стены притулилась сколоченная из толстого горбыля низкая скамья, под которой валялась обувь: две пары калош, кирзовые сапоги, старые, потерявшие форму ботинки со стоптанными задниками. В самом конце этого строя скромно стояли подшитые серые валенки, ожидавшие зимних холодов. И только симпатичные бежевые туфельки на невысоком каблучке пылились, аккуратно поставленные чуть в стороне. Рядом с ними лежала покрытая слоем пыли мышеловка, с высохшим, обкусанным грызунами кусочком древнего, как Вселенная, сыра.

В небольшом тёмном закутке, куда почти не доставал свет из узкого оконца, притаился массивный сундук, обитый потемневшими от времени железными лентами, похоже, попавший сюда прямиком из сказок Роу. Рядом с ним едва приметная в темноте лестница на чердак. Я мысленно сделал зарубку: обязательно заглянуть наверх. В таких вот чердачных недрах порой хранятся настоящие сокровища — старые письма, фотографии, подшивки газет, а то и вовсе что-нибудь неожиданное, вроде спрятанного ещё в Гражданскую оружия или сныканных на чёрный день царских червонцев. Хотя, если честно, вряд ли. Скорее всего, там просто многолетняя пыль, мышиные гнёзда и высохшие трупики ос.

Низкая, обитая потёртым дерматином дверь из сеней вела в небольшую комнату, которую в таких домах принято с гордостью называть залом. Сразу у входа справа кирпичная печка с обвалившейся кое-где штукатуркой и закопчёнными мазками над чугунными дверцами. На крашенном коричневой краской полу длинная полосатая домотканая половица.

Посреди комнаты крепкий обеденный стол, накрытый чистой, но уже не новой скатертью. Две длинные, отполированные до блеска множеством штанов лавки по бокам. Еще одна широкая, заставленная тазиками и ковшиками у печки. Возле стены пристроился небольшой, продавленный посередине диванчик с откидными подлокотниками в виде тугих круглых валиков.

Напротив него допотопного вида, тяжеловесный, помнивший, наверное, ещё благословенно правление императора Александра Третьего, крашенный в несколько слоёв масляной краской синий буфет. За его мутноватыми стёклами тускло поблёскивали гранёные рюмочки и стаканы, выстроенные в идеальном порядке. На притулившемся к буфету комоде белоснежная накрахмаленная салфетка с вывязанными крючком рюшечками, а на ней друг за другом расставлены семь тяжёлых мраморных слоников.

Из зала ещё одна дверь, на этот раз с двумя узкими створками, вела в маленькую спальню. И опять железная койка с панцирной сеткой и неизменными никелированными шариками — сестра-близнец той, что стояла на веранде. Взбитые, уложенные пирамидкой подушки, заботливо накрытые прозрачным куском кружевного тюля. Пёстрое лоскутное одеяло. На пол брошен круглый пёстрый коврик, связанный вручную из обрезков старых тряпичных ленточек.

Похожий на круглый чемоданчик проигрыватель. Письменный стол с «ленинской» зелёной лампой и вазой, в которой торчал усохший до неузнаваемости букетик чего-то. Рядом стопка растрёпанных тетрадей. Всё остальное пространство практически полностью заставлено книжными полками.

Ну, хоть чтивом на ближайшее время я обделён не буду, и то хлеб. Хотя, если присмотреться внимательнее, какое это чтиво? Единственное, что заслуживало внимания, — пластинки и подшивки журналов «Роман-газета». Остальное — знакомые до зубной боли, читанные-перечитанные ещё в той, прошлой жизни классики. Несколько полок специализированной педагогической литературы: Макаренко, Ушинский, какие-то методички, стопки потёртых школьных учебников. Вот они как раз будут весьма кстати.

Лицо чуть не свело судорогой — мне же ещё в школу придётся идти!……!!! В седьмой,… класс!!!……!!! Хорошо, хоть не в первый!

Зинаида перегнулась через стол, ловко откинула шпингалет и распахнула настежь окно. В затхлость застоявшегося без хозяев жилья мощной волной ворвался свежий, терпкий степной воздух. Сквозняк тут же заиграл белыми занавесками с аккуратной ручной вышивкой.

— Митя, — она ласково посмотрела на меня, — ты пока в зале располагайся. Отдыхай. Подушку, — она задумалась и, сорвав с пирамиды накидку, подхватила одну из подушек, — вот, бери. Потом уже придумаем что-нибудь. На диване, поди, неудобно тебе будет. С веранды кровать переставим, — тут же нашла она решение.

— Не надо, — мотнул я головой. — Д-дивана хватит. П-п-потом в-видно будет.

— Хорошо, — мягко улыбнулась она, шагнула ко мне и привычно взлохматила мои и так торчащие в разные стороны космы. — Всё. Располагайся, а я к соседке заскочу. Узнаю, как тут дела без меня шли. Насчёт молочка договорюсь. Да и в магазин сбегаю. Дома шаром покати, ни крошки хлеба нет, — она подхватила с комода какую-то авоську и решительно рванула на выход.

— П-постой. Я с т-тобой.

— Да я сама быстро обернусь. Отдыхай. Умаялся с дороги-то, — попыталась она меня остановить, уже стоя в дверях.

— Нормально, — махнул я рукой, бросив подушку на диван. — Надо с соседями п-познакомиться, д-да вообще, где тут магазин г-глянуть. Мне ж т-теперь туда ходить.

— Ну, пойдём, коль так, — и снова женская, пахнущая мылом рука оказалась у меня в волосах. Да что ж ты творишь-то⁈ Я же так облысею нафиг! — Мужичок ты мой…

Оточки! А что это за неожиданная глубокая грусть в голосе? Похоже, достало тебя, Зинаида, одиночество. Только вот решительно непонятно мне, почему так сложилось? Женщина видная, красивая, образованная. Хозяйка, правда… Ну так, а для кого особо стараться, если одна живёшь? Ладно, разберёмся с этим вопросом.

И мужчину тебе найдём. Обязательно найдём! Нормального, надёжного! Абы каких нам тут даром не надо. Мне в этом доме ещё целую пятилетку жить. Пока в армию не заберут или не поступлю куда-нибудь. Над этим, кстати, тоже уже сейчас крепко думать надо, время летит быстро.

— Минуту, — остановил я тётку и бросился к покосившемуся скворечнику, пробивая себе путь сквозь разросшуюся полынь и поднимая клубы пыльцы. Золотистая взвесь повисла в воздухе, защекотав ноздри.

— Будь здоров! — весело отозвалась от калитки Зинаида.

— Ага, спасиб! — будешь тут здоровым. Как бы аллергию себе не заработать в таких зарослях. Был у меня в прошлой жизни одноклассник Витька. Каждое лето, на цветение тополей и потом полыни, ходил с красной опухшей мордой, слезящимися глазами и соплями по колено. Почитай с июня и по конец сентября. И никакие уколы не помогали.

Дёрнул на себя покосившуюся дверь. Нижняя петля тут же вывалилась, вырвав вместе с загнутыми гвоздями изрядный кусок сгнившего дерева. В нос шибануло такими миазмами, что впору было давать команду: «Газы!» — и натягивать резиновый намордник. Доски под ногами угрожающе заиграли. Мамочка моя — женщина! Да тут каждый поход по естественной надобности сопряжён с риском для жизни!

Завтра же поставлю новый туалет! На пупе извернусь, а сделаю! Доски бы только найти. Вроде видел на крыше сарая что-то похожее. Если не хватит — вон, Лукич помощь предлагал. К нему обращусь. Подскажет, поди, где тут одинокой училке можно стройматериал раздобыть. Деньги от продажи дома остались. Нечего их на книжке хранить, как она собирается. На свадьбу мне, типа. Тут до свадьбы еще дожить надо, не утопнув в нужнике.