Митяй (СИ), стр. 10

Твою же, дядя, маму через коромысло! Я и просто писать-то этой дурацкой палкой с заостренной железкой не умею, не то что расписываться! Она же бумагу царапает!

— Нет, не умею пока.

— Тогда не выдумывай подпись, не расписывайся, просто фамилию и инициалы поставь.

Ну, спасибо тебе, дорогой товарищ начальник! Век не забуду твоей доброты! Низкий поклон тебе до самой матушки-земли! Я шумно выдохнул, прицелился пером в бумагу, а рука тем временем сама собой принялась выводить нужные слова. Корявенько — буквы разного размера прыгали по странице, но вполне уверенно для человека, который, вроде как, впервые в своей сознательной жизни взял в руки это реликтовое приспособление для письма.

Моторика тела сработала, получается! Настоящий Митяй, будучи примерным советским школьником, просто обязан уметь виртуозно пользоваться этим дьявольским девайсом. Но если сейчас именно его мышечная память выводит эти пляшущие пьяные буквы, то по рукам ему линейкой надавать надо без всякой жалости. Ибо почерк у парня оказался, как у терапевта в районной поликлинике. Но зато, надо отдать мне должное, ни одной кляксы не наляпал на казенную бумагу, не испортил документ! Уже красавчик!

Филипенко, терпеливо и молча дождавшись, пока я с высунутым от усердия языком накарябаю требуемое предложение, удовлетворенно кивнул и опять оскалился своими желтыми зубами. Интересно, чисто по-человечески, у него свои дети есть? Тоже, наверное, бедные, заикаются, как я сейчас, от такой доброй папиной улыбочки перед сном.

— Ну, вот и всё, собственно! Все формальности улажены. А вы так переживали и ругались, Зинаида Михайловна! Спасибо вам огромное! — он тяжело встал, оттолкнувшись от стола, вышел на середину кабинета и протянул широкую ладонь поднявшейся ему навстречу тете Зине. — От лица всей советской милиции, от себя лично — огромное человеческое спасибо! Замечательный, смелый у вас племянник растет. Настоящий советский человек. И тебе, герой, жму руку! Спасибо! — он повернулся ко мне и так же серьезно протянул жесткую, мозолистую ладонь. — Вырастешь, школу закончишь, в армию сходишь — давай прямо к нам в милицию приходи работать! Нам такие рисковые и решительные ребята очень нужны!

— Я п-п-подумаю над вашим п-предложением, т-т-товарищ майор, — я осторожно пожал его жесткую, как подошва ботинка, руку, решив не расстраивать хорошего, в сущности, человека категоричным отказом. Работа ментом в мои планы на эту жизнь точно не входила.

— Только вот какое дело, Зинаида Михайловна, Дмитрий, — майор снова стал серьезным, — вам по закону еще обязательно придется дать официальные показания в суде. Подтвердить все сказанное сегодня. Туда вас вызовут официальной повесткой.

— Но как же так? У нас же школа скоро начинается! Первое сентября на носу! Нам никак нельзя уезжать! — снова всплеснула руками и возмутилась полностью пришедшая в себя и обретшая голос тетя. Учительская ответственность за учебный процесс перевесила страх перед милицией.

— Об этом вы сильно не беспокойтесь. Я поговорю со следователем, мы постараемся сделать так, чтобы вы давали показания в суде не здесь, а по вашему месту жительства. Пошлем туда запрос. Должны пойти навстречу. По закону такое возможно. Правда, скорее всего, придется сходить в суд несколько раз. Бюрократия, сами понимаете. Но это все равно лучше, чем ехать за свой счет в другой город, бросая работу и учебу.

— Огромное спасибо вам за понимание, товарищ майор, — с искренней благодарностью в голосе отозвалась Зинаида, впервые за все долгое время нашего нахождения в отделении слабо, но тепло улыбнувшись.

— Не за что меня благодарить, Зинаида Михайловна. Это вам с Дмитрием спасибо надо сказать. Такой роскошный подарок нашему отделу в самом конце месяца сделали! Паша Алмаз — это ж фигура! — он поднял палец вверх, но тут же опустил руку, облокотившей ей на стол. Смутился факту, что вроде как хвалит матерого бандюгу, и даже гордится им. — Лугин! — неожиданно громко, рявкнул Филипенко, с силой шваркнув тяжелым кулаком по стене, да так неожиданно, что мы с Зинаидой синхронно вздрогнули от испуга.

Через несколько секунд в приоткрытых дверях кабинета материализовался заспанный, помятый, грузный старшина в расстегнутом на верхнюю пуговицу кителе.

— Ась, вызывали, товарищ майор? — захлопал он красными, осоловелыми со сна глазками, пытаясь сфокусировать взгляд на начальстве.

— Ась тебе, — недовольно буркнул Филипенко, но заострять внимание при нас, посторонних гражданских людях, на явном нарушении устава не стал. — Бери, вот, товарищей Марьясову и Жукова и накорми их как следует. Понял?

— Дык… это… чем кормить-то? — еще больше выкатил и без того выпученные глаза не проснувшийся до конца старшина.

— В наш буфет отведи. Валентине скажешь, чтобы на отделение записала.

— А-а-а, ну эт можно, — мудро изрек старшина Лугин, растянув рот в зевоте, и махнул нам рукой-лопатой. — Айдате за мной, что ли.

— Лугин, стоять! — остановил его властный окрик майора. — Я тебя еще не отпустил.

Старшина тут же подобрался, судорожно застегнул верхнюю пуговицу, втянул в себя необъятное, затянутое в синий милицейский китель пузо и вытянулся во фрунт, всем своим видом показывая, что готов внимать каждому слову начальства и немедленно служить Родине.

— Посадишь их потом на поезд. С комфортом. Какой у нас там ближайший пассажирский на Татарск идет по расписанию?

— Так это… Хабаровский. В полдень по Москве уходит, товарищ майор, — наконец окончательно проснулся и включился в работу старшина, блеснув знанием расписания. — Следующий скорый уже только вечером будет. В восемь ноль-ноль.

— Вот на этот хабаровский их и посадишь. И лично проследишь, чтобы места хорошие дали. Вещи поможешь донести до самого вагона.

— Есть посадить на хабаровский и донести вещи! — сделал странное движение брюхом Лугин, пытаясь его то ли втянуть то ли изобразить строевую стойку. — Разрешите исполнять?

— Действуй, — устало махнул рукой майор и проводил нас до самой двери, обитой коричневым дерматином.

Он постоял на пороге, пока мы не скрылись в коридоре. Мне даже показалось, что я услышал долгий, протяжный облегченный вздох человека, скинувшего с плеч неподъемный груз. Ладно. Вру. Не слышал я никакого вздоха. Но он точно был, я в этом абсолютно уверен. Потому что сам вздохнул точно так же.

Глава 5

Огромный и гордый, словно индейский вождь, степной орёл лениво взмахнул могучими крыльями и, описав плавную дугу, тяжело опустился на гранитный останец, одиноко торчащий из ровной, как столешница, целины. Этот камень помнил копыта скифских коней, полчища гуннов и бесчисленные тумены Потрясателя Вселенной Чингис-хана. Но птице не было никакого дела до человеческой истории — для него имели значение лишь восходящие потоки горячего воздуха, безграничный простор да звенящая тишина неба.

Встряхнув перьями, орёл важно, по-хозяйски осмотрел свои бескрайние владения. Горизонт уже начал подрагивать, собираясь в плотное марево, обещавшее немилосердный полуденный зной. Не найдя повода для беспокойства, повелитель неба издал отрывистый клёкот, потонувший в пахнущем полынью, густом воздухе, насупился, втянул голову в плечи и, прикрыв янтарные глаза, погрузился в медитацию.

Древняя, как сама Земля, степь вздохнула сухим, обжигающе горячим ветром, погнав по иссохшей земле лохматые, колючие шары перекати-поля. Они неслись, подпрыгивая на невидимых кочках, словно стайка испуганных степных духов. Закачала серебристыми ветками раскидистая джида — единственное дерево на многие версты вокруг.

Это движение вызвало настоящий переполох у стаи серых ворон, жадно обклёвывающих бурые, несозревшие, но уже сладковатые ягоды. Птицы загомонили, захлопали крыльями, устроив громкую суетливую перебранку. Вождь приоткрыл один глаз, надменно, с нескрываемым презрением взглянул на крикливых соседок и повернулся к ним спиной.

Всё здесь шло заведённым порядком, как шло сотни, тысячи лет. Все те же солнце, ветер, редкая трава да мелкий колючий кустарник, цеплявшийся за жизнь на этой прокалённой земле. Степь не знала спешки. Спешка была ей чужда, как чужд неподвижному седому камню торопливый бег весеннего ручья.