Митяй (СИ), стр. 9

Но всё же вряд ли. По глазам Филипенко видно — не собираются менты меня прессовать и дело шить. Вообще, надо признать, на удивление человечно к нам здесь отнеслись. Без хамства. Я такого искреннего участия от сотрудников российской милиции, а потом и полиции отродясь не встречал.

— Т-т-тетя Зина, — я посмотрел на Зинаиду снизу вверх, состроив самую несчастную и умоляющую рожицу, на которую был способен.

Самое интересное и пугающее одновременно — мне совершенно не приходится притворяться, чтобы быть ребенком. Физиология берет свое. Режим испуганного мальчика Митяя включается сам, автоматически, когда этого требует обстановка. Я просто отпускаю контроль, и тело делает все само.

Женщина тяжело вздохнула, нахмурилась, окинув недовольным, колючим взглядом сначала съежившегося майора, потом перевела глаза на меня. Ее взгляд мгновенно потеплел, льдинки в глазах растаяли. Она ласково взъерошила ладонью мои вихры, поправила воротник рубашки и застыла, глядя на милиционера строгим учительским гипнотизирующим взглядом, каким обычно смотрят на нашкодившего хулигана с задней парты.

Ну, слава богу, успокоилась! Не люблю я женские истерики. Просто терпеть не могу. И бороться с ними не умею от слова совсем. Майор, похоже, тоже, хотя ему, вроде как, положено по долгу службы. Вон как сразу расслабился.

Филипенко с явным облегчением выдвинул тяжелый ящик стола и вытащил оттуда свернутый трубочкой газетный сверток. Развернул на столешнице. Внутри тускло блеснула лезвием моя финка с деревянной потертой, почерневшей от времени рукоятью.

— Этим ты его? — он не стал ходить вокруг да около, сразу перешел к сути дела, уперев в меня тяжелый взгляд оперативника.

Я молча кивнул, не отрывая глаз от ножа.

— Зачем? Выхватил зачем, если он тебя не бил?

А вот это действительно хороший вопрос. Правильный. И главное — по существу. Действительно, зачем я потянулся за ножом? Ведь вор, сразу предупредил — если не подниму тревогу и буду сидеть тихо, убивать он меня не будет. Да вот только верить на слово этой публике, я категорически не приучен — это раз. И сработали старые, вбитые намертво боевые рефлексы — это два.

Будь я обычным нормальным советским пионером, вряд ли бы вообще пустил в ход нож. Заорал бы, позвал на помощь, попытался убежать. Или прикинулся ветошью, как вариант. Никто бы мне слова не сказал. Ну испугался пацан — с кем не бывает?

Но у меня три жестоких войны за плечами и кровавые разборки девяностых. Я просто привык на любую смертельную угрозу отвечать максимально быстро и предельно жестко. Не раздумывая. Потому что тот, кто раздумывает, потом лежит в цинковом макинтоше. Только вот как, какими словами объяснить все это бравому советскому майору? Да никак.

— Испугался очень, — я почувствовал, как краска заливает уши, и потупил взгляд в исцараппанную столешницу. Митяю в этот момент было по-настоящему стыдно за свой животный страх, который он испытал в вагоне.

— И поэтому сразу, не раздумывая, схватился за нож?

— Он п-п-первый начал, — я громко всхлипнул, изо всех сил сдерживая непрошеные Митькины слезы.

Только бы не расплакаться в голос! А то это, вообще, ни в какие ворота не лезет! Здоровый мужик, ветеран, и реву белугой в кабинете мента. Только ничего у меня не получилось — детская нервная система не выдержала перенапряжения, соленые ручьи сами собой хлынули из глаз, оставляя мокрые дорожки на щеках.

— Он мне ножом в т-т-темноте грози-и-ил… Сказал, прирежет…

— … ! И за что мне все это на мою седую голову? — в сердцах, неразборчиво буркнул себе под нос майор, видимо, проглотив крепкое матерное слово из уважения к ребенку и даме. Он придвинул к себе чистый лист бумаги и стал что-то быстро писать, то и дело макая скрипучее стальное перо в стеклянную чернильницу-непроливайку.

Вот тоже забота мне заботливая с этими чернильницами! Я же этой доисторической канцелярской хренью абсолютно не умею пользоваться! Для меня перьевая ручка — это как пульт управления космическим кораблем. Я привык к шариковым, к гелевым ручкам, к клавиатуре компьютера в конце концов! Как новорожденный здесь, ей-богу! Всему заново учиться придется!

Да и про бога поминать, к месту и не к месту, тоже надо отвыкать поскорее. Я же теперь кто? Пионер — всем ребятам пример! Юный ленинец, красногалстучный строитель, тудыть ее в качель, мягко выражаясь (грубо-то мне нельзя по той же причине — пионерский статус не позволяет, да и Зинаида рядом сидит), светлого коммунистического будущего на строго научной, насквозь материалистической основе. А не какой-то там религиозный мракобес — пережиток прошлого.

Спустя добрых полчаса, в течение которых в кабинете стояла звенящая тишина, прерываемая лишь скрипом пера, тяжелым сопением майора и моими редкими всхлипами, он пододвинул ко мне два плотно исписанных листа бумаги.

— Читай внимательно, не размажь только.

Я склонился над столом и стал внимательно вчитываться в текст. Почерк у майора оказался на удивление округлым, убористым и почти каллиграфическим. Как я, собственно, и думал с самого начала, никто меня под суд или в колонию отдавать не собирается. Даже близко. Наоборот. Если верить написанному складному тексту, я не просто мальчишка, пырнувший бандита, а Марат Казей, Валя Котик и Леня Голиков в одном лице. Героический школьник, предотвративший дерзкую кражу, отважно и бесстрашно вставший грудью на пути особо опасного вооруженного рецидивиста. О чем я в скромности своей не преминул сообщить товарищу майору в целях восстановления исторической справедливости:

— Я же сначала его ножом ударил, а п-п-потом только он меня д-д-душить начал.

— А вот об этом, Дмитрий, — Филипенко перестал жутко улыбаться и очень строго, тяжело посмотрел на меня из-под кустистых бровей, — ты никому, никогда и ни при каких обстоятельствах не расскажешь. Понял меня? Для всех — он напал, ты защищался. И финку твою, уж извини, брат, я тебе обратно отдать никак не могу. Она теперь вещественное доказательство по уголовному делу. Кстати, откуда она у тебя? — без всякого перехода, профессионально выстрелил вопросом майор, цепко следя за моей реакцией.

— Отцовская, — угрюмо буркнул я, глядя исподлобья.

Финку было по-настоящему жалко. До щемоты в груди. Это была не просто железка, а единственная память пацана о погибшем бате. Такую вещь терять обидно.

Майор при этих словах заметно помрачнел, отвел взгляд, но промолчал. Ну, а что он, собственно, мог мне на это сказать? «На, держи, пионер, свой ножик, режь дальше уркаганов в поездах на здоровье»? Понятное дело, не положено. Оружие есть оружие.

— Теперь вы ознакомьтесь, Зинаида Михайловна. Дай родственнице почитать протокол, — уже более хмуро и официально скомандовал он мне.

Зинаида пододвинула листы к себе и принялась внимательно, вдумчиво, как школьное сочинение на проверке, читать протокол опроса. Закончив чтение первой страницы, взяла вторую, дочитала до конца, затем вернулась к началу и перечитала все еще раз. Наконец, подняла уставший взгляд на майора:

— Мне где расписаться?

— Да, вот здесь внизу. Пишите разборчиво: «Опекун несовершеннолетнего Жукова Д. А. тринадцати лет», и далее ваши полные фамилия, имя, отчество и роспись, — Филипенко пододвинул ей поближе тяжелую чернильницу с торчащим из нее деревянным пером.

Зинаида привычным, красивым учительским почерком, с идеальным наклоном и нажимом, вывела требуемые слова и пододвинула листы обратно майору.

— Теперь твоя очередь, герой, — он перевел взгляд на меня.

Вот же засада! Как чувствовал пятой точкой, что этим закончится! Я нехотя притянул к себе серые бумажки. Осторожно, двумя пальцами, словно взведенную противопехотную мину, взял непослушными, вспотевшими от волнения пальцами деревянную палочку с металлическим пером на конце.

— Что писать-то надо?

— Пиши вот здесь, под текстом: «С показаниями согласен, записано верно», дальше свою фамилию, имя, отчество, полный возраст и роспись. Расписываться-то умеешь уже?