Харам, стр. 34

Зурида посветила вниз (не высоко), привязала трос к опоре воротка и сбросила свободный конец в дыру. Крюк с карабином глухо стукнулся о дно. Фонарь пришлось выключить. Второй спуск получился не таким, как первый. Она долго сидела на краю дыры, свесив ноги и борясь с предчувствием, что сейчас кто-то схватит ее за лодыжку, потом протиснулась внутрь, ободрав плечо и, сжигая ладони, резко съехала вниз.

В дольмене было прохладно и так темно, что между картинкой за открытыми и закрытыми глазами не было разницы. Она достала телефон и под ногами появился пятачок света.

Добро пожаловать в Диснейленд.

Блестящие обертки, пакеты и пробки от пластиковых бутылок сверкали как рассыпанное по полу конфетти, а сама она, только что спустившаяся сверху и все еще держащаяся за канат, выглядела как воздушный гимнаст на арене цирка. Рядом с ней, в центре светового круга, как главный объект в свете цирковых прожекторов, лежала почерневшая и высохшая банановая кожура.

Совпадение? Как это вообще возможно?

Обязательно наступи на нее. Что за глупый вопрос «зачем»? Шутки ради. Ты же пришла сюда повеселиться.

Размерами склеп был чуть больше ванной комнаты. Темные пятна золы под ногами и дочерна закопченная плита над головой, наряду с мусором, подсказывали, что люди здесь бывают не так уж и редко. Камни в стене были усыпаны надписями. Именами. На русском, арабском и латинице. Одни были глубоко высечены стамеской или каким-то другим резцом, другие просто нацарапаны. Что-то вроде гостевой книги или мемориальной доски на братской могиле. Вопреки логике, чем выше к потолку, тем надписей было больше. Под самой плитой-карнизом были нанесены выпуклые простые рисунки, идущие строчкой. Солнце, человек, глаз, раскрытая ладонь, губы в форме «О», как в учебнике по истории, в главе про Древний Египет. Несколько позже, разглядывая стены, Зурида обнаружила и еще одно отличие этого дольмена от тех, что располагались у реки — здесь не было бокового отверстия.

Никаких запасных выходов. У тебя точно хватит сил забраться по веревке наверх?

Это был хороший вопрос. Сумасшедший не безнадежен только до тех пор, пока сохраняет критическое отношение к себе. Хороший, но запоздалый.

Ноги замерзли и устали. Она вспомнила про обещанный синоптиками дождь, вытащила банки и спички и постелила пакет у стены на небольшой холмик. Если начнет заливать, это место скроется под водой последним. Рядом с холмиком из-под земли торчала какая-то тряпка, Зурида потянула и вытащила мягкую игрушку, которая тут же уставилась на нее круглыми затуманенными глазами, как у того щенка, который ее укусил. Настолько слипшаяся и грязная, что невозможно было понять, кто это. Зурида сначала решила, что обезьяна (кто еще оставляет после себя банановые корки?), но, приглядевшись, поняла, что это кот. Она выбросила его в темноту. Села на пакет, прижалась спиной к стене и положила перед собой включенный фонарь.

Время шло медленно и вязко. Темнота из серой стала фиолетово-черной. Она начиналась за границей света сразу, без перехода, как будто Зурида сидела в пузыре из света, погруженном в нефть. Не было ни комаров, ни мошкары. Зурида зачерпывала песок и медленно пересыпала его из руки в руку. Голова тяжелела. Песок сыпался тише, чем шумела река внизу, но и его было слышно. Крупнозернистый и колючий, как песчинки в скрабе. Такой же как в дольменах у реки. Таким песком точно не станешь наполнять песочницу. В детстве Фатима говорила, что на самом деле — это не песок, а рассыпавшиеся от времени кости тысяч мертвецов, похороненных здесь.

Глупость, конечно.

Сверху послышался тихий вкрадчивый звук. Как дома в ветер ветка тутовника скребла по крыше, так что-то снаружи скребло плиту. Трос вдруг дернулся и лежавший на земле крючок подпрыгнул. Вздрогнуло облачко мошкары, висящее над телефоном. Зурида облизала губы и прислушалась.

Ахмед не говорил прямо, что Хохотун будет внутри, но как еще можно было понимать его слова о том, что молоко и мухи, это как стук в дверь. Зурида открыла банку, и в нос ударил кислый запах. Всю ночь и целый день молоко простояло в холодильнике. Несколько секунд спустя запах как будто исчез. Зурида поднесла банку к лицу, понюхала и отхлебнула. Так и есть — прокисло. И что теперь? Он уйдет? Она поставила банку на середину рядом с банановой кожурой и стала ждать. Снаружи все стихло.

Привкус прокисшего молока во рту усилился. От напряжения, с которым она вслушивалась в тишину, звенело в ушах.

Ждать. Просто сидеть и ждать. Внимательно. Он не повторяет дважды.

Еще некоторое время спустя ее начало подташнивать, как на ранних сроках беременности. То кисленького, то солененького. И возникло еще другое, незнакомое ощущение. Ты сама поймешь, когда пора. Ахмед правильно сделал, что не стал объяснять. Бессмысленно пытаться объяснить это словами. Зурида высыпала на землю сухих мух и зажгла спичку. Едкий дым тонкой струйкой устремился вверх.

— Ты меня слышишь? — вдруг осмелев, задрав голову, крикнула она, — Спускайся. Я принесла тебе гостинцы. Я прошу спасти меня и готова заплатить.

Как будто в ответ наверху снова что-то прошуршало, и в сером кругу дыры появился силуэт птицы. Это он? Хохотун? Или просто ворона? Но разве ей не положено ночью спать?

— Хочешь молочка? Давай, спускайся. Попей. Очень полезно для горла. Особенно если с медом. Но с горелыми мухами тоже ничего.

Она хихикнула и прикрыла рот ладошкой. Птица нерешительно топталась на краю и подергивала головой, глядя на Зуриду то одним, то другим глазом.

— Не хочешь? Ну как хочешь. Мне же больше достанется.

Она вдруг схватила банку и одним глотком осушила ее до дна. На краю дыры появились еще две птицы и тоже стали заглядывать вниз. Зурида слышала, как толкаясь, они шелестели крыльями и видела маленькие белые огоньки в их глазах — это отражалась луна. Потом появились еще четыре. Птицы плотным кругом обступили дыру.

— Что расселились? Все. Концерт окончен. Давайте, валите отсюда.

Зурида поднялась на ноги, подпрыгнула и взмахнула руками. Потом еще и еще.

— Валите отсюда! Это мой дом! Это мое мясо! Убирайтесь отсюда на хрен! — кричала она, громко смеясь.

Стая ворон поднялась в небо, и шум крыльев разнесся далеко по ночному ущелью.

Ее разбудило громкое блеяние овцы. Одной-единственной. Не требовательное и настойчивое, каким оно обычно бывает по утрам, а растерянное и испуганное, как если бы животное отбилось от отары. Зурида раскрыла глаза и села в кровати.

Снаружи было светло, но самого солнца не было видно. Тень от дома вытянулась и коньком крыши касалась края дороги. Из окна воняло овечьим пометом. Слишком широко раздвинутые занавески обнажили грязные потеки под подоконником. Ребенок, уже одетый и умытый, сидел в манеже и облизывал какую-то незнакомую игрушку ядовито-фиолетового цвета. Шкаф, кровать, манеж, тумбочка и стол стояли как-то не так, как будто, пока она спала, мебель немного передвинули и развернули.

Левая рука нащупала спинку кровати, но опора вдруг оказалась не нужна. Впервые за две недели. И ни головокружения, ни болей в подреберье. Зурида поднялась на ноги и осторожно прошлась по комнате от кровати до окна.

Ребенок отложил игрушку в сторону и повернулся к ней лицом. Ей вдруг захотелось взять его на руки. На лице сама собой появилась улыбка, и встречная улыбка отражением появилась на губах малыша, и … чувство исчезло так же быстро, как возникло.

Зурида отвернулась.

На подоконнике лежала катушка ниток с иглой, рядом стояла банка с пуговицами. А старые институтские джинсы лежат сейчас в ванной, в корзине для грязного белья. Тот момент, когда она аккуратно, стараясь не шуметь, сняла с себя джинсы, Зурида помнила очень отчетливо. Еще помнила, как разлаялась Айза и как она пыталась ее успокоить. Еще — ночной холод и шлепки голых ступней по камням. И силуэты птиц на фоне светлого круга. Вкус прокисшего козьего молока и запах тлеющих мух. И смех. Раздирающий, выворачивающий наизнанку смех.