Харам, стр. 1

Алан Кранк

Харам

Издательство «Крафтовая литература»

2025

Пролог

Ранним утром Ибрагим поднимался вверх по западному склону Крикливой горы. К ногам липла грязь, смешивалась с опавшей листвой и отваливалась крупными комьями, в сумерках он не видел этого, но чувствовал, как сапоги меняли свой вес. При каждом шаге в левом кармане тихо позвякивали, ударяясь друг о друга, складной нож и длинный, скользкий от масла гвоздь. Ветер шевелил волосы и бороду, от полипропиленового мешка за спиной пахло жмыхом, теплая ноша грела спину.

Спят ли родители мальчика или проклинают себя за то, что послали его в ларек за хлебом? Где они вообще живут? Дом или квартира? Кем работают? Есть ли у них еще дети? Наверное, все же спят. Три недели достаточно для того, чтобы устать от горя. Спят и во сне думают о том, как вернуть сына.

После смерти дочери сам он спать так и не научился. «Валяюсь и жмурюсь в тряпках», — как сказал какой-то клоун по радио. Хорошо сказано, Ибрагим не рассмеялся, но запомнил. Далеко за спиной, в ауле, залаяла собака. Ибрагим прибавил шаг. Скоро проснутся и люди.

Обычно валяться в тряпках он прекращал в начале седьмого, но сегодня встал в четыре. Умылся, надел старую грязную одежду, в которой работал в поле. Жена ждала в дверях. Он никогда не рассказывал ей, что и как, говорил только, что делает все возможное, что, если будет на то воля Аллаха, все получится. Она молча поправила завернувшийся воротник его куртки и, пропуская, отошла от двери.

Каждый раз, поворачивая влево от кладбища древних, он старался идти немного иначе, чем накануне, чтобы не протоптать тропинку к Дому Смеха, ее обязательно заметил бы кто-то из детей. Взрослые не ходят по эту сторону реки, а дети — да, и многие из них ужасно болтливы. Покойная дочка тоже всегда рассказывала ему свои самые страшные тайны.

В темноте сбоку что-то зашуршало. Он остановился и повернулся. Ничего не видно. Прислушался и вдруг как будто услышал детский всхлип. Но не из темноты, а из мешка.

Опять? Хорошо. Я готов. Клянусь памятью Азиды.

Он поставил мешок на землю и подождал. Ничего. Только ветер. Но всхлип он слышал так же отчетливо, как лай собаки в ауле. Дом Смеха стал ближе и сильнее.

Очень скоро ты будешь слышать эти звуки и дома по ночам, когда жмуришься в тряпках.

Он вспомнил предыдущего ребенка, то был единственный раз, когда ему посчастливилось добыть девочку. Было лето, на горизонте ширилась светлая полоса, и что-то похожее происходило у него в душе. Он был уверен, что все получится. Вообще не было никаких сомнений. А через час, когда все провалилось, бодрость превратилась в безумное веселье. От хохота он катался по земле и думал, что в аду никто не плачет. Все смеются. Смеются душащим, выворачивающим наизнанку смехом.

Детские всхлипывания, иногда переходящие в тихий, почти беззвучный плач, сопровождали его весь остаток пути, особенно громко и неожиданно, когда он спускался с утеса на каменный уступ.

Чтоб ты сдох, сволочь. Сорвался и разбился о камни.

Уступ, на котором стоял Дом Смеха, был размером с загон для овец. Несмотря на крутой склон, огромные валуны и многочисленные деревья, растущие и поваленные, в каком-то смысле это место и было загоном. Слева была отвесная скала, со всех остальных сторон — пропасть, добраться сюда было сложно, выбраться — так, чтобы навсегда и вообще больше сюда никогда не возвращаться, — невозможно.

Каменистую землю, как волосы лысину старика, слегка прикрывала низкая чахлая трава. Рядом со скалой трава была заметно гуще и выше. Впервые оказавшись здесь, он сразу заметил разницу. Заметил он и холмики, которые густая трава покрывала.

Здесь всегда было чисто. Ветер и дождь убирались на совесть: только целлофановый пакет из-под ужина самого первого мальчика тихо шелестел в ветвях, все остальное было сброшено вниз и унесено рекой.

Дом Смеха был похож на огромный заброшенный колодец, накрытый каменной плитой, но на самом деле ни источником воды, ни ее хранилищем он никогда не был. Вода — источник жизни, а здесь, на широком каменном уступе, царила смерть. Даже та дождевая вода, что попадала внутрь через широкую дыру в крышке, быстро проваливалась сквозь дно из мелкого камня, постепенно увлекая за собой остатки пищи и нечистоты.

По обе стороны от колодца стояли две ржавые железные опоры из толстой трубы с отверстиями вверху. Аксакалы говорили, что полвека назад лесник из заповедника приладил сюда вороток. Дела у него после этого резко пошли в гору, люди из столичных министерств к нему на охоту толпой повалили. Лесник дом большой построил, дачу в Кисловодске, любовниц завел, а еще через два года его нашли в реке под Зеленокумском, привязанным к этому самому воротку. Сейчас вместо воротка к трубе крепилась веревка. Рядом с другой трубой стояла заготовленная вчера на всякий случай лопата.

Ибрагим развязал мешок и вывалил на землю маленького, как будто игрушечного, ягненка. Чтобы было легче идти, он выбирал ягненка помоложе. У того было перерезано горло и закрыты глаза. В остекленевшем взгляде мертвых Ибрагиму всегда мерещился какой-то укор.

Оценив расстояние до колодца, он отодвинул ягненка еще на два шага, стал перед ним на колени и одним длинным, размашистым движением рассек живот. Из разреза вылезли кишки, и в воздухе появился теплый запах внутренностей.

Ибрагим забрался на крышку колодца, лег у края дыры и свесился вниз. В колодце было темно.

— Эй!

Он не знал, как звали мальчика, и не хотел этого знать. Если все пройдет нормально, его будут звать Айзек или Азат, или как-то еще, но в имени обязательно будут «а» и «з». Глаза медленно привыкали к темноте, до тошноты воняло дерьмом и мочой. Мальчик не отзывался.

— Эй, — снова позвал Ибрагим, нужно было торопиться, чтобы успеть до рассвета. — Ты где? Зачем молчишь?

На дне проступали очертания синего пластикового ведра с оторванной ручкой и грязные цветные пятна мягких игрушек.

— Ваш ребенок будет в восторге, — пообещала продавщица после того, как он бросил последнего розового зайца в огромный синий пакет с надписью «Детский мир».

На нем тогда была полицейская форма, которая воздействовала на женщин почти так же, как на детей.

— Я хочу есть, — вдруг ответил голос из темноты так близко, что Ибрагим рывком отпрянул и привстал на локтях.

Мальчик висел пауком, вцепившись в камни, под самым потолком. Одежда Азиды, которую Ибрагим заставил его надеть, была сильно мала, рукава куртки едва доходили до локтей, а розовая шапка с помпоном обтягивала голову, как шапочка для плавания. Из кармана куртки свешивался некогда черный, а теперь полинявший от многочисленных стирок, серый кот. Мальчик стал похож на клоуна. Не доброго и не смешного.

— Я хочу есть, — повторил ребенок.

Огромные, расширенные многодневной темнотой, зрачки смотрели в лицо Ибрагиму.

Ибрагим посмотрел на игрушечного кота, потом снова в глаза мальчику. Кот Феликс был любимой игрушкой Азиды.

— Хорошо. Я дам тебе поесть. Но сначала спустись обратно вниз.

Первые три дня мальчик хныкал и просил отпустить. Потом рыдал и твердил, что ему очень страшно, снова умолял отпустить и обещал, что никому ничего не расскажет. Еще неделю молчал, а в последнее время каждый раз требовал еды. Когда мальчик очутился на дне, Ибрагим привязал к свободному концу веревки мешок, в котором нес ягненка, и бросил в колодец.

— Собери вещи.

За два подъема он вытащил все, что раньше побросал вниз: пакеты, пластиковые бутылки, игрушки и одежду. Одежду и игрушки отложил в сторону, чтобы забрать домой, а все остальное барахло сбросил с обрыва в реку. Когда свободный конец веревки снова оказался на дне колодца, он приказал мальчику привязать себя.

— Два раза обвяжи себя вокруг пояса. Затягивай крепче, а то разобьешься.

За время, проведенное в колодце, мальчик стал глупым и медлительным. Так случалось с каждым из них.