Харам, стр. 23

Во всяком случае та пища, о которой говорила Зурида.

Слева, в колышущемся зеленом массиве всплыла синяя крыша трактора, к рокоту мотора добавился шум раздвигаемых колесами рядов. Трактор прибавил скорости и вот-вот должен был оказаться между женщиной и животным. Щенок не испугался. Не отбежал в сторону. Не остановился. И даже не повернулся на звук. Не отрываясь, он продолжал смотреть в глаза Зуриде, а Зурида смотрела в глаза ему.

Позже, ближе к осени, она узнала, что это был самый мелкий кобелек в помете. Что его мама — почти чистокровная кавказская овчарка. Что родился щенок на ферме у Хромцова и обрыгал отцу сиденье, когда тот вез его через косогоры.

Несколько раз ей все же удавалось преодолеть странный магнетизм желтых глаз, и тогда Зурида видела лицо Казбека за стеклом кабины. Муж улыбался. Ему нравилось, когда жена встречала его на краю поля. Добрая, широкая улыбка накануне большой беды. Ретроспективой улыбка выглядела то идиотской, то злонамеренной.

— Говорю же тебе, у меня ничего нет.

Она попыталась успокоиться и сделать вид, что все хорошо. Что не только не боится щенка, но даже жалеет его. А внутри все холодело от ощущения того, что на нее железнодорожным составом надвигается нечто ужасное и необратимое. Ни крикнуть на щенка, ни бросить в него ком земли она уже не могла.

Трактор успевал, даже с запасом, как вдруг Казбек остановился. Потом, вечером, муж сказал, что она стояла слишком близко к краю, и он побоялся задеть ее краем культиватора. Может быть. Но скорее всего, Казбека остановила та же сила, которая парализовала ее.

Ветер швырнул в лицо Зуриде пригоршню горячей пыли. Она снова увидела улыбающегося за стеклом мужа и тут же почувствовала, как в ногу впиваются тонкие острые зубы. Боль рыболовной снастью выдернула ее из омута прострации.

Рывком Зурида отбросила вдруг обмякшее после укуса животное в придорожный бурьян. Казбек вылез из трактора. Из раны на ноге шла кровь. Они нашли щенка в траве мертвым и окоченевшим.

— Не может быть. Это, наверное, его брат, — сказал Казбек, переворачивая труп носком ботинка. — Эта дохлятина валяется здесь не меньше недели.

Но она с самого начала знала, что может.

После того, как внук ушел спать, Хазрет включил телевизор. Его не сильно интересовали котировки акций нефтедобывающих компаний или новая вилла Абрамовича на Мальдивах, и в этом смысле намного приятней было смотреть на зеленый ковер над диваном, который больше чем полвека назад подарил им на свадьбу дядя Осман, заведовавший магазином в Москве. Крупный, с красивыми ветвящимися рогами олень стоит на фоне зеленого леса. Дальше, на горизонте, виднеются белые вершины Кавказа. За многие годы краски поблекли, но олень, как и прежде, смотрит вперед гордо и уверенно. Только олень молчит. А телевизионная болтовня скрашивает мрачные старческие мысли. Всегда особенно приятно было дремать под ток-шоу с Иваном Ургантом.

Под ногами стояла алюминиевая чашка с пенной остывшей водой. После старухи с мальчиком — они всегда мыли ноги первыми — пена была серого земляного цвета. Хазрет намылил высохшие бледные лодыжки и подумал про минувший день. Не о том, что случилось вечером, а о том, что этому предшествовало. Встал, позавтракал, спилил ветку яблони над дорожкой в саду, сходил с внуком за водой — ничего особенного, странного или еще как-то предвещающего встречу с призраком.

Старуха на другом конце дивана клюнула носом, открыла глаза и безразлично уставилась в телевизор. Хазрет ждал этого момента, но решил еще немного повременить с вопросом. Пусть проснется, как следует. После семидесяти, как и он сам, старуха стала ложиться ближе к полуночи, иначе просыпалась ночью и долго не могла заснуть.

Как давно ты начал называть ее старухой? Десять или пятнадцать лет назад? Сначала, до свадьбы, ты называл ее Зулейхой. После того, как поженились — женщиной. Всегда: и на людях, и когда оставались одни. А теперь старухой. Как будто нарочно хочешь отдалиться от нее, и дело тут не только в выпавших у нее зубах, и не в твоих усеченных мужских способностях. Приближается смерть, и она разлучает вас постепенно.

Когда сегодня вечером Магомед вдруг вышел откуда-то из-за спины и сел напротив, Хазрет подумал, что напрасно пообещал внуку сыграть вечером в шахматы — расставаться на пустом обещании нехорошо, особенно, когда расстаешься навсегда. А в остальном — он был готов. Аллах и так отпустил ему больше, чем всем его друзьям и знакомым.

Магомед был одет в коричневый пиджак, в котором женил сына двадцать с лишним лет назад, и выглядел, как если бы только что ушел с этой свадьбы: справный, с широкой окладистой бородой и спокойными серыми глазами. Сейчас он выглядел намного лучше, чем в тот день, когда его хоронили.

— Салам алей кум.

Голос у Магомеда стал глухим, как будто лицо ему зажали невидимой подушкой.

— Алей кум асса лям, — ответил Хазрет.

Они долго молча разглядывали друг друга. Хазрет ждал, когда Магомед заговорит первым, а чего ждал Магомед, одному Аллаху известно. Так они и сидели молча до тех пор, пока у обочины не остановилась машина и из нее не вылез Гаджи. Гаджи подошел к столу и поздоровался с Хазретом, но не подал руки Магомеду и чуть не сел ему на колени. А потом Гаджи и Магомед заговорили почти одновременно. Гаджи про пшеницу, а Магомед про грядущее несчастье, но на самом деле давно прошедшее.

— Урх Ядге скоро опять проснется. Придет с Песков и заберет очень многих. За своих детей пришел тебя просить. Остановить его нужно.

Возможно, дорога из того мира в этот была слишком длинной, а может быть, Магомед слишком долго собирался или слишком медленно шел. Восемь лет назад сумасшедший Ибрагим, который жил на Песках, ходил кормить Хохотуна и чуть не привел его с собой в аул, но теперь там, на Песках, жили другие, хорошие люди.

— Брать надо, дядя Хазрет. Четыреста за мешок — вообще не дорого. По такой цене нигде больше не купишь.

Голоса смешались. В какой-то момент Хазрет перестал понимать, о чем вообще они говорят.

— Я подумаю, — ответил Хазрет как будто обоим, когда вдруг повисло молчание.

— Нечего тут думать, дядя Хазрет. Забирать надо…

Магомед не стал ждать, пока Гаджи закончит, поднялся и пошел по улице в сторону реки. Не доходя до поворота, он медленно растворился в воздухе.

— Ты ничего не обещала Даудову Магомеду? — спросил Хазрет, когда старуха второй раз облизнула губы и поправила немного сбившийся платок.

Теперь стоило поторопиться, пока она опять не заснула.

— Магомеду? — Зулейха задумалась, припоминая. — Так он же умер четыре года назад.

— Да. Я помню. Но ты не обещала ему денег взаймы или помочь с математикой его мальчишке?

Зулейха много занималась с соседскими детьми: и когда работала учительницей в Советской, и после, уже на пенсии. Дом, хозяйство, дети — все было на ней, когда он с отарой на полгода уходил в горы. Не из-за денег, конечно. Кто берет с соседей деньги? Удивительная женщина, а ты говоришь старуха. И как она радовалась, когда Сабина Айвазова, за которую она взялась уже поздно, в восьмом классе, все-таки получила сто баллов по математике. Плакала целый день, а вечером забыла подоить корову.

— Ну, какая может быть математика? Мальчишка Даудовых инженером на заводе в Воронеже шестой год работает.

— Неужели шестой? — переспросил Хазрет, и, немного поразмыслив, вынужден был согласиться. — Да. Выходит, что так. Время течет быстрей, чем вода в Турхле, хоть перед телевизором сиди, хоть по горам бегай. Вот прямо точно ты уверена, что ничего ему не обещала?

— Ты задаешь мне очень странные вопросы, Хазрет. Нет, я ничего ему не обещала. А зачем спрашиваешь?

— Знать хочу.

Он не стал говорить старухе, что сегодня видел Магомеда за столом под орехом, это могло бы ее сильно расстроить, а поводов для расстройства у стариков и так предостаточно.

Утром, когда Казбек уходил из дома, семья еще спала, а когда вернулся — жена что-то готовила на плите, а сын бодро тряс погремушкой в кроватке.